Маргарита Журавлева – Легенда зимних ветвей (страница 15)

За окном — фонарь.Полосы света.Пустая улица.

Но на снегу…в самом краю освещённой зоны…виднелось углубление.

След.Один.Чёткий.Узкий.

Рисунок металла.Перекрещённые ветви.

Ритуальная обувь.

Она вздрогнула.Чай застыл в ладонях.

Кто бы там ни был — он стоял совсем близко.

И слушал.

Дом, где окна не гаснут

Метель снаружи словно решила подождать. Не исчезнуть, не ослабнуть — именно подождать, как хищник, который лежит в засаде, выжидая подходящего момента, чтобы снова подняться и закружить всё вокруг льдом и белизной.

Алессана ещё долго сидела напротив окна, глядя на глубокий отпечаток от ритуальной обуви. Тот самый — с перекрещёнными ветвями. Он лежал в снегу так отчётливо, будто его поставили нарочно. Как метка. Как знак. Как предупреждение.

Но стоило ей моргнуть — снеговой порыв сорвался с крыши и присыпал след.Полностью.

Так, будто ничего и не было.

Алессана поставила чашку на стол и слегка ударила себя по лбу:

— Великолепно, — прошептала она. — Прекрасно. Замечательно. Моя жизнь теперь — следы, которые исчезают быстрее, чем я успеваю осознать, что за мной следят.

Утром телефон завибрировал.

Сообщение.

От: Капитан Л.

Три слова: "Не спите. Я еду."

Она фыркнула так, что камин вздрогнул.

Тем не менее она поднялась, подкрутила огонь в камине, поправила плед и пошла открывать дверь. Капитан умудрялся приезжать именно в те моменты, когда ей меньше всего хотелось показывать, что она рада его видеть.

Но радость упрямо пробивалась.Ну и ладно.

Когда она открыла дверь, Ласточкин стоял на пороге — запорошенный, краснощёкий, в пальто, на котором была такая толщина снега, что, казалось, его можно ставить в угол и использовать как холодильник.

— Вы… — начала она.

— Да. Я опять.

— Капитан, я в порядке.

— А я — нет, — сказал он. — Кто-то был у вашего окна.

— Я заметила.

Он выдохнул, стряхивая снег с воротника.

— Я ненавижу, когда вы говорите это так спокойно. Это пугает меня больше, чем сами следы.

— Простите, — сказала она. — Могу начать паниковать, если вам так легче.

— Нет! — он поднял руки. — Только не это. Одного из нас должно уносить, а второй должен оставаться адекватным. И у меня есть серьёзные подозрения, кто здесь кто.

Она улыбнулась и отступила, пропуская его внутрь.

Через пятнадцать минут они оба сидели в тактильной зоне комфорта: чай, плед, камин, а рядом — аккуратно разложенные дневники. Ласточкин держал кружку так, будто в ней не просто чай, а какой-то секретный напиток, который помогает переносить странности этой зимы.

— Что вы нашли? — спросил он.

— Настолько много, что хотелось бы вернуть себе способность не знать ничего, — сказала она. — Ледяной Сад… он был настоящим. Они занимались… замораживанием правды. Тайны, скандалы, преступления — всё это они прятали под городом.

Ласточкин задумчиво стукнул кружкой по столу:

— Замораживанием, говорите? Ну хотя бы образ соответствующий.

— Это не поэтическое выражение. Они буквально прятали документы, дневники и признания в ледяных гротах, подземных переходах и катках. В тех местах, где хранится холод. Чтобы даже случайно никто не наткнулся.

— А… — он помедлил, — вы находили упоминания про дом, куда мы должны пойти?

— Про дом — нет. Но… — она пролистнула несколько страниц и остановилась. — Есть другое. Имя.

— Какое?

Она перевернула дневник к нему.

"Альбрехт ШтрауссенХранитель Инейных Летописей"

Ласточкин присвистнул.

— Звучит так, будто его можно было встретить только в декабре и только под луной.

— И только если у тебя есть при себе тёплые варежки, — добавила она.

Он усмехнулся.Но затем стал серьёзным:

— Я знаю, кто может рассказать больше. Очень старый… очень странный коллекционер. Фамилия у него ещё забавная. Стеклов.

— Как стекло?— Как стекло. Он любит эту шутку. Самую дурацкую на свете.

— И он знал Верена?— Не просто знал. Он собирал те же вещи, что и антиквар. Иногда они спорили ночами о фазах луны на старинных пейзажах. Или о том, почему у XIX века было такое трудное детство.

— Хм…— Да. И Стеклов живёт как раз в том доме, где… — он замолчал.

— Где окна ночью не гаснут, — сказала Алессана.

Он медленно кивнул.

— Точно. Весь район знает этот дом. Свет там горит всегда. Всегда. Ночью, днём, в праздники, в чёрный вторник и в сезон ремонтов. Один раз зимой снегом завалило проводку — даже тогда горел.

Она нахмурилась:

— Но почему?

— Вот это мы и хотим узнать.

Улица встретила их тишиной.Но не спокойной — густой, напряжённой, той, что бывает, когда город прячет в кармане секрет и ждёт, когда кто-нибудь спросит лишнее.

Дом Стеклова находился в старой части Старых Клёнов — там, где дома стояли близко друг к другу, а провода свисали над улицей, как замёрзшие ветки.

Но этот дом…Он выделялся.

Не фасадом — серый, облупленный.Не крышей — такая же, как у остальных.

Он выделялся тем, что горел.Все окна.Каждое.Ярко.Тепло.Слишком тепло для пустого городского дома.

— Ну? — спросила она тихо.

— Ну, — ответил Ласточкин. — Страшно?