Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 59)

Пятница была через два дня. Еще вчера у него не было никакой командировки.

– Поняла.

– Ну что, Даник? – весело повернулся и улыбнулся мальчику Дима. – Все выдержал, молодец, боец! Саш, хочешь кофе?

– Давай.

– Сейчас заедем.

– Ты даже не спросил, как я.

Она не выдержала. И знала, что вела себя как дура. Но так устала, что весь мир казался большой мрачной тенью ее большой мрачной тени. Вдруг стало обидно. Он, Дима, две недели пробыл без нее и Дани и отвык от них, вспомнил, каково это – быть свободным.

а может, никогда и не забывал, прятал

но он и был свободен, всегда, как и она

И вроде казалось, что он действительно рад их видеть, но Саша чувствовала какую-то легкость, граничащую с безразличностью. Не все ли равно, что она скажет, когда и неморщины, и улыбки, и командировки все уже случилось.

– Ну, мы же вчера переписывались. Ты из больницы, понятно, устала. Вот, кофе предлагаю выпить, проветриться, вечером ужин сделаю, вина тебе куплю, – примирительно предложил Дима.

– Я просто хочу спать. Если кофе, то поскорее.

Саше стало за себя противно. Наехала просто так; истерично и буднично отчитала, словно сварливая жена, словно баба со скалочкой, словно старуха-процентщица, которая вместо денег пересчитывает любовь.

странная она, влюбилась, но продолжает раскладывать, раскрывать эту личность на патолого-анатомическом столе, не убирает, держит; вдруг тут недосмотрела, вдруг крошка, вдруг волосок, который откроет всю – несомненно страшную – правду

Запарковаться у кафе было неудобно, и, пока Дима разворачивался, Саша пошла забрать заказ. Нельзя в моменты усталости разговаривать с людьми, думала она. И на душе стало как-то тревожно. И тревожиться, когда устала, тоже нельзя, – решила она и протянула руки к стойке с кофе.

В глазах защипало, заерзало, да так неуютно, некрасиво, чуть-чуть пролилось. Что такое, сказал бармен, вам плохо? Нет, сказала она, просто любовь в глаза попала, попала – и застряла, но дайте поплачу – выйдет. К любви, как и к болезни, и войне, вполне подходит слово «надежда». А пока мне нужен кофе.

– Какой кофе?

мне двойную надежду, пожалуйста, и побольше молока, без сахара

– Без сахара?

хотя давайте три ложки, я не прочь подсластить свою жизнь

– А что написать?

напишите только одно: никогда-нибудь

– Может, «когда-нибудь»?

нет

и так сойдет

Первым делом папа, насмотревшись на расходившуюся по Саше серость, отправил ее спать. Она сопротивлялась, ведь день же, но он настоял:

– Ляг хотя бы. Иди, иди, мы с Данькой найдем чем заняться.

И только Саша согласилась, ушла в комнату, заглянул:

– А можешь написать инструкцию? Боюсь забыть. Уже забыл, что говорила, памперсы потерял.

– Инструкцию по применению, да и приложу к Дане, – засмеялась Саша. – Сейчас на телефон отправлю.

– Хорошо. Потом отдыхай.

Уснула она мгновенно, как отправила сообщение и прильнула щекой к подушке. Проснулась к вечеру, потянулась сладко, прислушалась к себе, да, голова гудела, но дрожь недосыпа, исходившая откуда-то изнутри, отступила. Помогло!

Папа действительно справился. Он приготовил ужин для них и Дани, погулял с мальчиком. Когда Саша вышла из спальни, дед с внуком на полу пытались делать зарядку, по крайней мере так это выглядело.

– Ну что, легче?

Саша кивнула, опять потянулась.

– Есть хочется.

– Иди сама разогрей, мы тут заняты, – ласково заворчал папа и защекотал Даню.

Чуть позже, вечером, когда мальчик заснул, она развалилась в кресле – попить чая и немного поработать. Папа сходил в душ и откинулся на диване напротив.

– Вот уж тяжко. Я б сказал сложнее, чем работу работать. Весь изматерился про себя. Как полдня грузчиком, няней и поваром пробегал. Вот и вся личная жизнь.

– Так я и живу, когда он засыпает, – засмеялась Саша. – Могу поработать и почитать. Это у него еще зубы успокоились, а когда режутся…

– А Дима когда будет? – обернулся папа.

– Дима? Он в командировке. Во вторник приедет или в среду. Работы много.

Саша все боролась с желанием Диму перед папой как-то так, этак, галерейно показать, за что-то оправдать, в лучшем свете выставить. Почему? Ведь они уже познакомились, пообщались во время ремонта, так что ей сейчас нужно было – кому: себе, папе? – доказать?

Какое-то время сидели молча, потом папа отложил телефон. Принес криво порезанную колбасу, бутылку и два стакана.

– Сашк. А как там, в больнице? – спросил папа. Он, видимо, там, на кухне, уже успел отхватить стаканчик. – Ты не рассказывала никогда. Я и не спрашивал.

– Как в больнице? – повторила, словно спрашивала у себя самой. – Сейчас обычно. А вот тогда, вначале, было очень тяжело. Потом появилась Инна. Мне повезло ее и ее дочь Машеньку встретить. Атмосфера больничная, все эти чуждые глазу пространства, они же тоже могут убить. И если вот так, совсем одной, несколько месяцев, то можно и не выйти. Вообще не захотеть выйти оттуда через дверь.

– Но почему же ты не сказала?! Сразу. Ну и пусть неудобно, ну и пусть тяжело. Я бы прилетел, помог, что-то бы сделали.

что бы мы сделали?

Она пила молча. Тяжело сказать. Она тогда не была хозяйкой своей голове.

совершенно простительно, что уж

– С теть Люсей на той неделе говорил. Они же ничего не знали, откуда. Как есть рассказал, без подробностей. Детали сама уже, если захочешь. И они предложили собраться, в гости позвали, столько времени прошло, говорят, а даже и не общались.

– Можно как-нибудь, я не против, – ответила Саша. Она помнила последнюю встречу. – Они же приезжали ко мне с подарками, но все прошло не очень. Стыдно до сих пор.

– Она, когда мне позвонила, сама начала, нервно про тебя спросила, мол, знаешь ли, как дочурка там твоя, но, как услышала, заохала, сразу активность пыталась развести, ну, ты знаешь тетю Люсю. Горький сироп с сахаром.

Саша улыбнулась. Она знала и теперь уже не раздражалась.

– Давай Даню свозим. Неплохо же раньше общались. Пусть хоть какая-то, но связь остается. Родственники. Помогли бы тоже, пока меня нет. Я знаю, что не хочешь, гордишься, но они же от души. А ты как я, гордая птица, мы похожи.

Вот и выступило оно. «Гордость» – это слово раздражало, дразнило Сашу, а особенно задевало то, что на поверхность его вынес папа. Но про общение, конечно, он был прав, почему бы и нет. Ну и пусть возрастные тетя с дядей начнут учить, как лечить Даню, приводить в пример своих, здоровых детей и внуков, но Саша будет воспринимать их как островок небезразличия, островок родственной, ну пусть такой, как умеют, поддержки.

– Свозим. Обязательно свозим, – пообещала она.

– Ха! Я как вспомню Люську молодую, вот такая же активная была и все по-своему делала, даже мужа себе взяла, какого захотела, не послушала никого. Как и Лена, впрочем. Похожи так были. А как близки. И вас вместе с Машей в один год родили, очень радовались, что получилось, и бегали друг к другу помогать, ну, ты помнишь, мы раньше недалеко друг от друга жили, пешком пять минут.

Папа закинул в рот несколько кусочков колбасы.

– Самое счастливое время: ты кроха, несколько месяцев, а мы в полуподвале, втроем в съемной квартире справляем Новый год, и стол едва заполнен какой-то едой, не икрой, конечно, оливье да шубы немного, от мамы, да и суровое шампанское, ну, какое тогда было. Но как мы друг на друга смотрели. Как она была счастлива! Пока я не ошибся, не связался с этими, пока она на работу не пошла…

Саша не двигалась.

– Я ее очень любил. Я очень любил твою маму, – тихо сказал папа и закрыл глаза, как будто от усталости, но Саша знала – нет, от давней боли и еще от виски И в мире лишь они одни они вдвоем могли эту боль разделить.

– Я знаю.

Вот он, момент.

– Почему ты не позвал Гришу?