Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 60)

Куда, объяснять не следовало. Но папа не ответил, развел руками, опять закрыл глаза и совсем нескоро их открыл. Сделал подряд несколько глотков виски. А ведь он мало ел, вспомнила Саша.

– Я хотел быть хорошим отцом. Но сбежал, оставил тебя одну, в этой квартире. И тогда, после ее ухода, и когда родился Даня. Нельзя было так делать.

Уехал в Питер и жил в Питере, с Таней. А она так страдала, что он страдал по бывшей жене бывшей ли любви? но Татьяна молчала, ведь что уважающей себя женщине остается делать, если та, другая, умерла? Ничего, конечно, ничего. Саша понимала.

– Это нормально, пап, я сама так хотела. Я же стала большой и училась жить свою жизнь.

большая, но не взрослая, конечно нет

Вспомнились редкие, но разрушительные пьянки, какие и бывают у околодвадцатилетних; развязные гулянки, соседствующие с долгими депрессивными периодами, когда, казалось, не происходило ничего; и хорошо, что приходил голод, и она старалась искать-выискивать причину вставать утром с кровати, идти с учебы на подработку, а потом возвращаться обратно, в пустой, обворованный смертью дом.

Нет, хорошо, что папа этого не видел. Догадывался, но знать – не знал. Сейчас, сидя в уютной, недавно отделанной комнате, хорошо обсуждать. Ведь все уже прошло, было, но прошло, а они тут, напротив друг друга, как и двадцать лет назад, сидят-посиживают, едят колбасу и варенье – абрикосовое, прямо из банки, ложкой, и на печеньку, на печеньку, – запивают все это несладким терпким чаем а еще виски и вскрывают, зачем-то вскрывают проржавевшие с конца и до начала раны.

Не спилась, не забеременела в восемнадцать, не снаркоманилась, не сбомжевалась, как все поколение, и ладно. Уже чудесно.

И даже не сильно рано родила. По здоровью, по возрасту – самое то. «Не то» – только по отсутствию хорошего мужчины, но они, мужчины, никогда не являлись постоянной величиной. А так, конечно, странно, если задуматься.

словно есть правильное время, когда рожать

словно это в твоих руках, и ты сама можешь просчитать, отмерить, расчертить чужую жизнь до миллиметра – главное, захотеть, лишь посильнее захотеть

но нет

Нет, нет никакого правильного времени, когда рожать.

И бабки – многоопытные старые бабки, которых никто уже не слушал, знали все, знали, что ничто не гарантирует достатка и счастья потом, если достаток и счастье есть сейчас, да и, в конце концов, можно любить ребенка, родившегося слишком рано или слишком поздно; можно любить здорового и нездорового тоже, и будет это одна любовь или две разные, не так важно. Потому что одно не равно другому. Потому что отказывать в праве любви – нельзя. Можно – выбирать.

– Психолог тогда тебе бы не помешал. Мозгоправ, как раньше говорили.

– И тебе тоже, – хотела сказать Саша и сказала.

Папа мрачно, как-то по-отцовски, не по-папски на нее посмотрел. Где-то там, в глубине глаз, булькало темно-медное сорокаградусное море.

– И мне.

– Я бы хотела попробовать, походить на терапию. Это полезно. Может, когда-нибудь.

– Скажи, если нужны будут день…

– Ну папа!

– Да, я тоже пойду, – засмеялся он. – Спрошу, что делать с такой дочерью.

Что-то очень терпкое, приятное (тепло) разливалось в ее груди. Каждому вырастающему человеку нужно говорить с родителями. И весь секрет – в правильно подобранных общих а иногда и нет темах. Собственные дети – их внуки, мелкие болячки, погода, припыленные, выцветшие, неподписанные и так брошенные фото, совместные воспоминания, покупки, быт. И если ей повезло говорить с папой так, прямо, иметь силы слушать, иметь силы говорить, не брать на себя ответственность за выбор другого человека, то это уже большая моральная победа.

Но радость длилась недолго. Папа продолжил тему, виски хотело выговориться до конца.

– Я так много ошибок наделал, так много плохого.

это правда

– И хорошего, – напомнила она. – Ты помнишь, какие мы были тогда, в моем детстве? Помнишь, как колготки мне в садик подтягивал, как кашу любимую варил, нас с мамой на аттракционах катал, а как она смеялась, помнишь? Рот открыла, а зубы такие белые всегда, словно жемчужинки из моей короны, и смех откуда-то изнутри.

ты, папа, научил меня быть одной, уважать себя, научил не любить невзаимно; любить, но опираться на себя; отдавать, что должна, и лучше вообще не быть кому-то должной

– Давно было дело.

– Кому нужна праведная и скучная жизнь? Чтобы что? Я не про ужасные вещи говорю, а про то, что нужно… наконец себя прощать, – запнулась, но закончила Саша.

И не отцу она это говорила, не ему, себе.

– Знаешь, Сашк, что противно, что вот тут, у горла, сидит, сидит, бля, и не уходит. Я про Даню думаю. Дети церемониться не будут. А я как представлю, так кулаки сжимаются, что моего парня обидят. И долбит это в голове все время.

– Да, дразнить будут, конечно, будут, а он поймет или, что хуже, так и не поймет. Посмотрим. И вот это «как все», «по правилам, стандартам» уже, наверное, не наша история. Ребенок мне не для того, чтобы вечно контролировать, а чтобы вместе расти, вместе развиваться, только мне расти-прирастать к взрослости, а ему вырастать из детства. Ребенок для радости, а не для того, чтобы управлять его жизнью.

– От каких-то вещей не откупиться, хоть сколько пузом ползай потом, пытайся заплатить.

И хоть на это Саше нечего было возразить, она улыбнулась и попробовала папу растормошить:

– Давай сейчас делать что-то хорошее. Ты уже делаешь, для меня и Данечки. Спасибо тебе.

– Да-да, – сказал папа, отпил из стакана, но, как ни хотела Саша, хмурая, падающая на глаза задумчивость его не покинула. У детей и родителей одни и те же проблемы, вопрос только в том, как каждый с ними справляется.

– И мысли у меня неутешительные, да только я обижать тебя не хочу. И так дел натворил.

– Да говори как есть.

– Я еще думаю, а как Даня наш дальше, а что будет с садиком, школой? Поступит ли в нормальную, общеобразовательную или придется идти туда, где дурачки одни, не знаю, как это зовется.

Он много выпил.

– Так некрасиво говорить.

– Да-да, но я как есть говорю. Не про Даню, не про больных детей, а про норму. Есть норма, он не дотянет.

– Может, и не стоит дотягивать туда, куда не нужно.

– И что, сейчас ничего не делать?

Он говорил вызывающе, но нет, не поругаться хотел, он боялся, поняла Саша, и задача ее сейчас – поддержать, успокоить.

– Я же все делаю, пап. Пойдем на двигательную реабилитацию, ЛФК там будет, массаж, тренажеры, вот уже немного и начнет ползать. Да, в полтора, но если освоит этот этап, то и ходить сможет. Кто знает когда. Еще попозже к логопеду пойдем, логомассаж сделаем. Я как раз ищу специалистов, отзывы читаю. А там посмотрим.

Не оправдывалась – объясняла не оправдывалась, но как оправдывалась перед собственным отцом, и это, лишь это болело Правда уже не выбивала ее.

не переживай, хоть бы он услышал, но не вербализировал ответное раздражение

– Не так я представлял, не так хотел, – продолжал подсаливать папа.

– Нет, хватит, – резко, твердо оборвала его Саша, – не делай мне больно, не жалей. Хочешь быть с нами рядом – больше не жалей. Я все-таки живу неплохую жизнь, посмотри, какой чудесный Даня. И я сама, как-то кручусь, живу, да, живу неплохо. Не обижай меня.

– Да что ты, – почти замахал руками папа. Испугался. – Знаешь, это нервы сплошные, дело не в вас, не в Даньке, я сейчас про себя, сучару, – не смог дать того, что хотел. А знаешь, обещал раньше, что обеспечу свою девочку всем для счастливой жизни. Не хотел, чтобы ты страдала, как…

Как она, хотел сказать он, Саша поняла. Да, как мама страдала с ним.

– То, что мне сложно, не значит, что я не могу жить счастливой жизнью, – возразила Саша. – Наоборот, теперь я не разбрасываюсь действительно важными вещами.

– И я сделаю что могу. Веришь? Все, что могу. Не пропаду, как раньше. Сейчас вот еще там бизнес налаживается, так что полегче будет. В тебе не сомневаюсь. Ты говори, чем помогать, подсказывай, как вести себя, как ухаживать. Отцом был дерьмовым, так хоть дедом стану хорошим.

– Ты уже хороший дед.

– Но не отец.

не все сразу, пап, чтобы сказать нет, пап, нужно гораздо больше времени, как говорила мне самой Инна, «будешь, если хочешь, будешь», смотри лишь вперед

но ты почти уже все смог, мы вместе

Они долго смотрели друг на друга, а потом он порывисто взял ее руки в свои. Саша не двигалась, чтобы ненароком их свои руки, себя у слишкоммноговыпившего отца не отнять.

– Тебе уже хватит, пап.

– Да, развезло-о, разморило-о-о, поспать надо, сдал твой папаша, – не стал спорить он. Соединил ладони и почти сразу уснул на диване.

Саша неслышно вздохнула, принесла одеяло и небольшую подушку, укрыла отца и долго-долго сидела напротив, угадывая за морщинами весь пройденный им – заложенный бандитскими разборками, большими кровавыми деньгами, раздетым, откупающимся домом, раздетой, опустевшей семьей; порванный той ошибкой, что перевернула и любовь, и надежду, и привела туда, куда привела, – путь.

«А что ты хотел для меня, папа? – думала она. – Как видел меня тогда, когда я еще была маленькой? И кто я для тебя не говори, только не говори, что та же девочка, малышка, доченька, как в шесть лет; нет, я же выросла, я же повзрослела, я уже женщина, я уже мать мужчины кто я для тебя сейчас?»

я выросла, повзрослела