Маргарита Пальшина – Дни подснежника, или В поисках вечной весны (страница 7)
В 2023 году в это время я снимала фильм под названием «90 секунд до полуночи». Показать счастливых людей у моря: стариков, за ручку гуляющих вдоль набережной, музыкантов, влюбленных, детей, строящих замки из песка, шторма, закаты и цвета заката цветы магнолии Суланжа, блики солнца в бокале белого вина, птичий клин в небе, точностью перестраивания напоминающий авиацию… Мир, который мы потеряем.
Солнце выманивает на набережную прохожих. Бабушек в неизменных беретиках-плащиках, женщин и мужчин неопределенного возраста в косухах и джинсах, разноцветную молодежь в стразиках и синтетике. Исподтишка снимаю их мир на камеру для фильма – и вдруг понимаю, что мы все носим одежду нашей молодости. Бабушкам модные беретики показывали во французских фильмах о любви «новой волны», я их в детстве смотрела. Мы – дети рок-н-ролла. Наша старость жестка, как джинса, зато не мнется. Забавная она будет: серьга в носу – ну, талисман же, привык; на плече татуировка ящерицы, отбрасывающей хвост, как прошлое; синие, как море, черные, как южные ночи, так и не сумевшие разгадать символы и смыслы, навсегда въевшиеся в нашу кожу – и жизнь.
Я и себя воспринимаю как некую смесь времен. И здесь нужно вспомнить цитаты о зрелости – как некоем Янусе, смотрящим в прошлое, и о том, что вглядываемся в него сквозь призму настоящего, и о том, что, шагнув в новое десятилетие, вынуждены вечно оглядываться назад: «я остался в июле 2019-го» – знаменитый мем из сети. Открытый всем ветрам мир, который храним на сетчатке глаз, на краю памяти…
…А за «90 секунд до полуночи» мы с рыжими стали лауреатами премии «На благо мира». Когда между рабочими делами монтировала наш маленький фильм, вспоминала большой – от создателя «Горца» Рассела Малкэйя «На последнем берегу» [10]. Там есть такая сцена: незамужняя старшая сестра смотрит на младшую, играющую в саду с дочкой, и говорит: «Если бы над каждой красной кнопкой висела фотография вашего счастья, ни у кого рука бы не поднялась нажать…»
На фоне крылатых ракет, ядерных грибов и хроники «Часов Судного Дня» я монтировала детей, радостно шлепающих по прибою, влюбленных, провожающих закаты, цветущие сады…, но главный в кадре, наверное, мой Бес, прыгающий по солнечной поляне одуванчиков за желтым шариком, напомнившим всем солнце, которое никогда не погаснет, даже если «и тени наших тел и дел не останется на земле»[11].
90 секунд самых ярких мгновений, всего, что так сильно люблю и боюсь потерять…
В официальное приглашение на церемонию попросили поимённо вписать съемочную группу, так и хотелось спросить в ответном письме: а собаку можно?
Когда вошла в зал, ощутила, как по-разному люди настроены на мир. Я годами живу на природе: подмосковный лес, карельское озеро, пустынный зимний берег моря, с людьми почти не общаюсь, все проекты моего маленького агентства – виртуальные… А здесь сразу зал театра, и все друг от друга чего-то ждут…
Честно? Я не помню, что говорила под софитами, но точно рассказала о сцене из фильма «На последнем берегу». Организатор не раз обнимала меня за плечи и говорила: «мы с вами, мы любим вас». В зале стояла гробовая тишина. Но когда я развернулась к лестнице, все встали. Таких аплодисментов я не слышала ни на одном фестивале, ни даже когда литературную премию вручали… В проходе мне жали руки, кто-то даже заплакал. И не важно, что не помню свои слова. Важно то чувство единения и доброты, которое вдруг возникло и замерцало золотым светом памяти о других временах. Возможно, не до конца утраченных.
Тогда я поверила: творчество спасет мир. Получилось же у детей цветов, и у нас с нашими воздушными шариками тоже получится. Один фильм ничего не изменит, но сотни-тысячи… историй способны спасти мир.
– Это тебе, – сказала Бесу, положив перед носом на пушистый коврик статуэтку в виде позолоченного ангела с сердцем в руках.
Такс долго обнюхивал ангела, лизал, переворачивал лапой, а потом бросил – и побежал за мячиком.
18
Красную поляну в горах заметает, в Сочи льет так, что кажется, обрушится крыша. Грею руки о чашку с кофе – жизнь под одеялом, почти как в Москве при минус двадцати. Снег доберется и до побережья, пугают в новостях.
Вспоминаю дипломную работу ВГИК: выбрала экранизацию «Посторонний» Альбера Камю. Действие перенесла в Россию, в 1996 год – накануне отмены смертной казни, так трагичнее. Метели Москвы – вместо песка Алжира. Имя героя Мерсо заменила на русскую фамилию Мерсов. Сценарий пополнил интернет-базу ВГИК…
– Мы прочитали… если вы что-то знаете… Мерсов – фамилия редкая, сообщите, пожалуйста! Мы ищем друг друга много лет…
Голоса звучали из Москвы и Швейцарии, Канады, Одессы, Африки, Португалии… разбросало ж по жизни! А я поневоле стала пересечением, где сходились тонкие линии их надежд.
После второго звонка записывала телефоны и адреса. Соединяла пропавших. Годы напоминали гудки печали. Но Мерсовы верили, ждали, звучали. Будили с утра, среди ночи звонками. И дозвонились… Я написала первый оригинальный сценарий. И еще три следом. Одна из моих историй выиграла премию Кино-Хит. А потом начался кризис 2009-го – и все коммерческие съемки в большом кино отменились. Той зимой мы мерзли с друзьями-художниками «на пленэрах».
– Надежды рухнули, – ныла за спиной, стоящего за мольбертом.
Густая краска, неровные широкие мазки, синие деревья, красный закат, черно-белое поле… Друг подул на растрескавшиеся от мороза ладони, снял с мольберта недописанную картину:
– Дарю. А ты можешь так? Кто вообще захочет читать твою сценарную клинопись. На кино не сошелся свет. Пиши прозу. Выложишь в интернет – прочитают, снимут свое кино в голове, как это бывает, когда читаешь что-нибудь настоящее…
Так родился первый сборник повестей «Пустые времена» – из киносценариев, а потом я вообще отказалась от идеи сочинять. Иногда мы и правда во власти чужой силы: большие люди или глобальные события не пропускают наши мечты в мир. Но для человека пишущего важно сохранить свое время и близких людей вокруг. Пиши – жизнь.
19
Все написанное так или иначе сбывается… Но тонкая грань между жизнью и вымыслом рвется, когда работаю и над чужим творчеством, словно вживаюсь в него.
«Вдохновения, Марго», – пишет любимый клиент Эвелина. Монтируем нежно-снежные клипы на ее песни для детей. Впереди – «Метель».
Как-то в июльскую жару монтировали клип под названием «Дождик», Москву потом грозами затопило.
А в вестнике Сочи-Today уже пугают вовсю: «в горах Красной поляны снежный коллапс, в ближайшие дни метелями накроет и побережье».
20
20.02.2002 – был палиндромом и моим первым годом в Москве. В 20-02 на часах зажмурилась и загадала. С тех пор годами слышу или читаю в комментариях одно и то же: «как ты, такая нежная, выживаешь в городе, где все друг другу глотки рвут» или «как человек, чувствующий себя в зажравшейся столице, как рыба в воде, может вообще рассуждать о чем-либо духовном». Знаю-знаю, большинство из нас Москву воспринимает именно так: город возможностей. И наезжает, чтобы урвать свой кусок, завоевать себе место под солнцем. Но есть и другие обитатели города огней…
Впервые шагнула на Площадь трех вокзалов – как в сердце захватывающего водоворота. Окружающие так и струились, будто беспозвоночные. И, как рептилии, были хамелеонами: яркая одежда, лица всех национальностей, волосы всех цветов радуги, разноголосица. Лучшая тактика исчезновения, подумалось мне, раствориться в огнях витрин. Здесь никто друг друга не видит. Идеальная маскировка. В маленьком городе чужака за версту видать, а здесь все чужие, на равных. В родном городе часто чувствовала себя не в своей тарелке. В маленькой общине живешь под прицелом неспящих глаз, вечные сплетни, шепотки, ворчание, наставления: не туда, не так, неправильно… А здесь до тебя никому нет дела. Никто за тобой не присмотрит – и никто не осудит. И эта пьянящая анонимность в вихре танцующих вокруг призраков-невидимок подарила чувство безопасности, чувство дома.
И нас, пропавших без вести в толпе, поверьте, немало. Мы живем в своем волшебном мире, не соприкасающимся с настоящим, и требуем от окружающих лишь одного: не преследовать. Иногда, правда, сами заглядываем в окна чужих офисов и домов, чтобы попытаться понять, каково это быть нормальным. Или написать очередную историю. После – стремительно исчезаем, потому что невидимость – лучшее свойство наблюдателя.
Мгновения, как фотографии, всплывают в памяти. Первый московский дворик на Мещанской улице близ Проспекта Мира. Есть такие места, где время будто останавливается навсегда, двадцать лет прошло – ничто не меняется: Сухаревский район, Сретенка, трамваи, старые магазины, бабушки в плащиках и беретиках, те же булошные… Чувство не ностальгии по юности, а глубокой скорби: будто все это может исчезнуть в одночасье.
Задумалась, что внуку первой квартирной хозяйки, любителю рисовать солдатиков в тетрадках моих стихов, сейчас столько же лет, сколько было мне, делающей свои первые шаги по Москве. Где-то он теперь… Двадцать с лишним для мужчины в наши дни – опасный возраст.
Первое жилье – в двух шагах от Садового кольца, но нельзя готовить. Ходила вечерами ужинать в «кафе Макаревича», там отлично и очень дешево жарили котлеты с картошкой. У входной двери развешаны фотографии маэстро с друзьями и родственниками и стихи со словами «гостей и августа много», написанные от руки, в рамке. Андрей Макаревич[12] тоже любил это кафе, наверное, часто там отмечал дни рождения и семейные праздники. А у меня в этом кафе было много февраля… «Место, где свет».