Маргарита Пальшина – Дни подснежника, или В поисках вечной весны (страница 4)
Медуза, пишут в Википедии, сама может только всплывать, а по поверхности моря ее переносят течения. Кит же – хозяин морей.
Наш любимый пляж переименовали в «Кит». Смотрю на надпись, щурясь сквозь солнечные лучи, и чувствую себя хозяйкой своей судьбы.
А Новый год так и должен начинаться – со свечей и солнца, чтобы быть светлым.
30
Разговор по телефону на пляже:
– Пишу в отчете «Январь», а за окном – солнце, пальмы. Третью зиму поверить не могу своему счастью!
«Рыцари свободного копья. Призраки больших и малых городов. Люди мира. Они учатся всему сами, не живут в кредит, не значатся ни в каких списках. Где бы ни обитали, везде неместные. Не ждут завтрашнего дня, не помнят вчерашнего. И мечтают лишь об одном: чтобы лето не кончалось», – сочиняла последний роман «Поколение бесконечности». А теперь сама слушаю шелест пальмовых листьев на ветру, эту вечную песню юга и безвременья лета.
У нас + 20 на солнце днем. С веснушками сражаться уже бесполезно…
– Хочу лицо, как чистовик, чтобы не пользоваться косметикой, – сказала однажды в кабинете лазерной косметологии.
У мамы были тяжелые роды, я прорывалась на свет восемь часов. И появилась с родовой ссадиной на подбородке, лопнул кровеносный сосуд.
– Во-первых, эта ссадина вас не портит, а во-вторых, в метафизическом смысле – это метка человека, который всего в своей жизни добьется сам.
А в Москве, пишут, гололед и метели…
31
Бес вытаскивает белый камушек из моря и старательно закапывает его в песок. В детстве мы так создавали «секретики». Бродили по берегу в поисках выточенных водой ювелирных шедевров, потом писали заветное желание на листочке бумаги или прятали под стеклом любимую вещицу – и закапывали в песок. Мне всегда хотелось вернуться и отыскать хотя бы одно из таких посланий себе из прошлого в будущее. Но я не вернулась и не нашла.
А сейчас мы ходим по набережной в обратном направлении: будто возвращая время вспять, чтобы написать книгу. Я не понимаю, как люди пишут мемуары последовательно, за годом год, мне бы терпения не хватило: каждый день с его запахами, звуками, образами… вытаскивает на поверхность сознания какие-то свои, связанные с ним воспоминания, дарит открытия – и открывает новые грани памяти, будто меняется оптика восприятия: то, что казалось важным тогда, сегодня утратило значение, и наоборот – мелкие радости прошлого, как алмазные бусины, нанизываются на счастливую нить в «здесь и сейчас». Мы все живые сосуды воспоминаний…
– Будешь очень счастливой, – говорит мне цыганка на набережной. – Встретишь мужчину с именем на букву «А», родишь двоих сыновей.
– Все верно, – отвечаю. – Мужа, с кем вместе прожили уже двадцать лет, зовут Анатолий, а сыновья (мне нельзя иметь детей по состоянию здоровья) – это мои таксы: Бес I и Бес II. Жаль только, что предсказываете вы мне не будущее, а прошлое.
Буду верить, что у любви нет прошедшего времени.
Февраль
Каждый момент – это новое начало
1
Ледяной ветер с гор сдул праздную толпу с побережья. Редкие местные кутаются в шерстяные шарфы и чебурашки. Отпускной январь кончился, февраль – начало межсезонья. Время безлюдья и внутренней тишины.
Кому сказать, что с 2022-го года февраль у меня любимый месяц в году… Но среди общих бед течет маленькая личная жизнь. В том феврале сбылась моя мечта жить зимой у моря, и теперь мы сочинцы в четвертом поколении зимы.
Февраль – время собирать ракушки, в кармане они – как своеобразный календарь. Перебираю свои дни, как отполированные морем четки. Чем тяжелее карманы, тем меньше осталось дней. Когда карманы переполнятся, пора будет уезжать. Но место силы можно увезти с собой, чтобы греть ладони, когда становится трудно. Мое море – внутри.
2
В День Сурка я однажды умирала…
Перед поездкой в больницу, где мне вынесут приговор, ранним утром вышла на балкон. Неожиданно зимний ветер запах цветами и – морем. И казалось, будто кто-то невидимый нежно обнял за плечи.
А после… снег сверкал под ногами мириадами солнечных брызг, сосульки падали с крыш. Не пожалела денег на такси и поехала домой через всю Москву, чтобы не пропустить ни единого солнечного дня. Теперь у меня все дни были наперечет, и каждый должен быть прожит по-настоящему.
По радио сказали, что сурки в московском зоопарке спят и не спешат просыпаться. Как можно проспать столь ослепительный день? Как можно умирать посреди такой красоты?
С тех пор в этот день я выхожу на балкон (или на крышу, как сейчас) ранним утром, чтобы обнять ту испуганную девочку в прошлом, шепнуть ей слова поддержки: «У тебя прибавится шрамов, но сама ты станешь сильнее – и встретишь еще не одну весну!»
А в Сочи зацвели камелии…
3
Каждый месяц я придумываю себе счастливую примету. Солнечным утром выбежали с Бесенком на прогулку к морю. И вдруг в самом темному углу двора в вазоне увидели подснежник. Его не должно тут быть – среди тропических цветов и пальм!..
Здесь мой крокус – маленькое чудо. Если сомневаешься в себе, Вселенная обязательно пошлет тебе удивительный знак.
4
На невидимом волнорезе, как на поверхности моря, застыл призрак белой цапли. Наверное, вечерним приливом к берегу пригнало стайки рыб, а цапли охотятся в любое время суток.
Темные люди выходят из моря. Тени танцуют по краю белой пены волн. Мельком оглядываюсь назад: набережная светит огнями магазинчиков и кафе – и все, кто идет мимо, отражаются в море, как в зеркале. Бесконечный калейдоскоп, мистическая проекция.
Ночами у моря – как в лимбе, где после смерти можно в точности воссоздать земные часы своего счастья: мгновения, залитые солнечным светом, где близняшки в одинаковых красных пальто смеются и держатся за руки, влюбленные просят сфотографировать их на фоне радуги над горами, играет с мячиком в прибое собака, шершавая стена греет спину, все образы (а не названия) любимых деревьев, чаячий крик над волнами малахитового цвета, изгибы и архитектуру улочек, где так любишь гулять, все оттенки неба и облаков на закате, вкус кофе «по-восточному»… Но память размывается, будто водой. Воспоминания блекнут, поначалу вплетаешь в них фантазии, как яркие ленты или всполохи факелов, но потом и они гаснут. Остается лишь неосвещенная анфилада бесконечных комнат, где уже некому будет зажечь тебе свет. Память – твоя граница перерождения. И потому нести в лимб из жизни нужно не мысли или цитаты из книг, не достижения или разочарования и обиды, хотя они и хранятся дольше всего, а детали, приметы земного времени. Так что смотри – и запоминай. В лимбе создашь свой маленький рай, чтобы отдохнуть меж горбами жизней[3].
5
«Каждый момент – это новое начало», – написано на доске заказов в кафе, где теперь пью кофе.
На море – шторм. Громадные волны размывают пляж, поминутно меняя его очертания. Бес научил меня удивляться непрерывности перемен в пейзаже: ой, новая ямка, холмик, груда камней там, где вчера был песок… Даже самая маленькая волна оставляет след, как дольмен – вечный в своей преходящести.
Вспоминается израильский диалог из 2019-го:
– Если задержишься на пару дней, отвезу тебя на Мертвое море.
– Не могу, меня дома ждут. Но я обязательно вернусь – когда-нибудь потом…
…В Израиль поехала на поэтический фестиваль в Назарет, а дальше – Иерусалим и, конечно, на море Тель-Авива.
В Иерусалиме Храм Гроба Господня закрыли сразу после того, как увидела парящего под куполом голубя – чья-то душа… «Храм закрывают на ремонт, в новостях передавали. Ты – успела?» – кричит в трубку мама. «Это же как паломничество», – радостно выдыхает мой лечащий врач и ангел-хранитель Марина.
А Тель-Авив повел меня за руку в Яффо. Апельсиновый рай, долгие дни, длинные волны. На пляже смерть дальше, чем где-либо. Сказочная яхта на берегу, увешанная Санта-Клаусами.
– Все останавливаются сфотографировать, а ты прошла мимо. И я решил догнать.
Хайди – хирург: «У меня две квартиры: в центре Тель-Авива и в Яффо, но я часто живу на яхте, чтобы ощутить себя ребенком, яхта – моя детская мечта. Только дети способны верить в чудеса».
– А ты в них веришь? Что ты говоришь пациентам, когда понимаешь, что им конец?
– Я говорю: I’ll do my best! Не знаю, как сказать правду, и это меня мучает. Я не Бог предрешать конец, но и врать страшно.
– If You hide some truth, that’s not mean, that You are lier, – завуалировала просьбу не говорить утопающим о том, что они на дне. По своему опыту знаю: чудеса случаются вопреки упрямой статистике, а дно – не всегда.
– Подожди, я запишу, меня это спасет, – он спустился в трюм и вернулся с блокнотом.
Каламбур родился: Хайди и hide (скрывать). Но я верила в сказанное. Встречала честных врачей, и они говорили мне: «Я бы на вашем месте привел все дела в порядок, возможно, осени и не случится». И только Марина твердила, как заклинание: «НИКОГДА не пиши завещаний». С Хайди мы весь вечер смотрели с борта яхты в печальное синее море. Я будто отдала дань: врачи тоже нуждаются в утешении. И обещала вернуться, чтобы встретить рассвет над Мертвым – ослепительно белым – морем. Когда-нибудь потом…
А сегодня в Израиле – война, и мои друзья живут не на яхтах, а прячутся во «внутреннем доме»[4]. Не хочу учиться их предусмотрительности, но все чаще зажигаю на окне иерусалимские свечи.
Белые гребни вздымаются над моим Черным морем. Никогда, повторяю себе, никогда ничего не откладывай на потом. Мир на твоих глазах непрестанно делится на «до» и «после».