Маргарита Николаева – Некрополи Петербурга: Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень (страница 24)
После окончания войны на братских могилах (гражданских и воинских) появлялись памятные знаки — иногда их делали из дореволюционных надгробий. Возникла и идея создать общий памятник жителям блокадного Ленинграда, погибшим и выжившим, на месте массовых захоронений у деревни Пискаревка. Постепенно на кладбищах налаживалась жизнь: они почти не пострадали от обстрелов, только на Тихвинском (Некрополе мастеров искусств), где многие памятники были заранее закрыты, от прямого попадания бомбы было разрушено надгробие В. Н. Асенковой, перенесенное на кладбище несколькими годами ранее. В 1947 году были наконец открыты для посещения Лазаревское (Некрополь XVIII века), Тихвинское кладбища и Литераторские мостки, а также Благовещенская усыпальница, где в годы блокады было сохранено множество образцов мемориальной скульптуры. Перенос захоронений в музейные некрополи продолжался и после войны, но проводился уже не в таких больших масштабах, как раньше.
Состояние кладбищ было не лучше довоенного: война прервала все попытки хоть как-то улучшить похоронную сферу и благоустройство некрополей, но и остановила уничтожение многих кладбищ и церквей — далее мы увидим, что остановка была временной. Послевоенное состояние некрополей не торопились исправлять: слишком много было разрушений жилого фонда, социальной инфраструктуры и других, более важных для существования объектов. Объекты же похоронной сферы считались не столь важными. Люди, столкнувшись со смертью близкого, оказывались предоставлены сами себе: «Каждая семья самостоятельно искала, где можно изготовить гроб, занималась подготовкой места погребения, изготовлением и установкой памятника. …В обществе распространилась практика ритуального бриколажа, то есть самостоятельного изготовления похоронных аксессуаров из подручных материалов. Так, памятники делались из обрезков труб, старых механических деталей, металлических перекрытий и т. д.»[182]. Тогда же особенно расцвела культура перебивок — в ситуации, когда надгробие было просто негде купить, повторно использованные чужие надгробия вполне подходили. Кресты из обрезков труб, ограды из машинных деталей, перебивки из дорогого гранита — так выглядели некрополи послевоенного Ленинграда. Физик С. И. Вавилов описал советские кладбища того периода так: «…странные парки концентрированного горя и фанаберии даже за гробом»[183].
Постепенно сформировались своеобразные «специализации» кладбищ, например: на Серафимовском кладбище хоронили военных, на Богословском или Литераторских мостках — деятелей науки и культуры[184]. Для захоронений партийных деятелей нередко использовались «комплощадки», появившиеся на многих городских кладбищах. Проводились захоронения на прирезанных к Ново-Волковскому кладбищу участках, а также на других кладбищах города, в том числе старинном Большеохтинском, в котором «слились» некогда раздельные Георгиевское и единоверческое кладбища. Аналогичный процесс прошел на Волковском лютеранском кладбище, где также продолжались захоронения на всех участках сразу, и от границ между лютеранским, единоверческим и старообрядческим кладбищами не осталось и следа — кладбища сохранились только в названиях дорожек.
Примеры перебивок на Богословском кладбище.
В 1960 году после нескольких лет строительства состоялось открытие Пискаревского мемориала — того самого памятника жителям блокадного Ленинграда, о сооружении которого шла речь сразу после войны. Архитекторами стали А. В. Васильев и Е. А. Левинсон, совместившие в мемориале архитектуру, поэзию, скульптуру и музыку. Проекты мемориала неоднократно менялись, двигаясь в сторону упрощения архитектурных форм, с одной стороны, и усложнения скульптурного оформления, с другой. У входа, на верхней террасе, были возведены два павильона-пропилеи, в которых размещался музей. За павильонами в день открытия мемориала, 9 мая 1960 года, был зажжен вечный огонь. За ним находилась лестница, по которой можно было спуститься к главной аллее, ведущей вдоль братских могил. При строительстве траншеи, в которых хоронили умерших в блокаду, объединили насыпными холмами в 186 братских могил: слева хоронили военных, справа — мирных жителей блокадного Ленинграда. Аллея вела к центру мемориала, скульптуре Матери-Родины — шестиметровой статуе на шестиметровом же постаменте. На стене за скульптурой в граните были вырезаны рельефы, отражающие военный и гражданский быт в блокаду, а также стихи Ольги Берггольц. Выбитые в граните слова «никто не забыт и ничто не забыто» на долгие годы стали девизом всех людей, кому дорог мир.
В 1960-е всему Ленинграду стало известно не только о Пискаревском кладбище. В 1966 году громко прозвучало название Комаровского кладбища, небольшого некрополя при поселке Комарово: 9 марта на нем похоронили поэта Анну Ахматову. Почему именно там? В конце 1940-х в Комарове был создан «академический поселок», где размещались дачи деятелей науки и культуры, там же была известная «ахматовская будка», куда к ней приезжал в числе прочих молодой поэт И. Бродский. До 1950-х на Комаровском кладбище хоронили только местных жителей, однако после погребения там в 1957 году филолога В. Ф. Шишмарева некрополь стал местом упокоения ленинградской интеллигенции, причем интеллигенции определенного толка. Не зря писали, что «…быть похороненным в Комарове в 1950-1970-е годы был поступок, определение своей общественной позиции»[185]. Да и невозможно представить могилу Ахматовой на чинном советском Богословском кладбище или даже на Литераторских мостках.
Активные действия на городских кладбищах стали происходить в конце 1960-х. К тому времени уже было закрыто Ново-Волковское кладбище, где много хоронили после окончания Второй мировой войны, и требовались новые участки для захоронений горожан. На 1967 год действующими кладбищами считались Северное (бывшее Успенское), Жертв 9 января (бывшее Преображенское), Киновиевское (основанное в пригороде до революции) и Лахтинское на северо-западе Ленинграда. К полузакрытым кладбищам относились Еврейское, Ново-Волковское, Пороховское, Красненькое, Серафимовское, Большеохтинское, Богословское и Шуваловское, а также Казанское кладбище в Пушкине и кладбище в Старо-Паново. Закрытыми, то есть теми, где не допускались погребения, считались Волковские православное и лютеранское, Громовское, Малоохтинское старообрядческое, Никольское, Новодевичье, Пискаревское мемориальное, Смоленские православное, лютеранское и армянское, а также кладбище Остров Декабристов.
В генеральном плане Ленинграда была предусмотрена постепенная реконструкция закрытых кладбищ «…ввиду истечения необходимого 25-летнего срока для их ликвидации… в зеленые насаждения общего пользования (парки, сады, скверы)»[186]. Также планировалась «…организация нового Южного кладбища… расположенного юго-западнее Пулковских высот. <…> [и] …Северо-восточного кладбища на территории… поселка Ковалево… <…> Кроме того, в соответствии с генеральным планом развития г. Ленинграда, предусматривается строительство… крематория с колумбарием[187]», то есть, кроме открытия новых кладбищ, власти города в очередной раз решили построить крематорий. Кладбища в близлежащих к Ленинграду небольших городах (Петродворце, Пушкине, Колпине, Сестрорецке, Зеленогорске и др.) также предполагалось расширить или выделить новые участки. Любопытно, что идея превратить городские кладбища в парки не пропала со временем, а, напротив, еще больше усилилась.
Впрочем, как и сто лет назад, горожане не спрашивали разрешения для использования кладбищ так, как им было удобно. Для многих ленинградцев кладбища были излюбленными местами для прогулок, в том числе с детьми и домашними животными. Особенно актуально это было для жителей Васильевского острова, поскольку комплекс Смоленских кладбищ был крупнейшим зеленым массивом этого района. Православное кладбище, например, нередко использовалось для прогулок и даже катаний на лыжах.
Однако решение превратить кладбища в парки — впрочем, ничего нового — дало феноменальный сбой, вылившийся в огромный скандал. Все началось с решения Ленгорисполкома № 793 от 16 сентября 1968 года, где говорилось о создании мемориального кладбища на территории Новодевичьего монастыря. Казалось бы, печальный опыт создания музейных некрополей в лавре в 1930-е должен был показать всю несостоятельность этой идеи, однако работа пошла: специально созданные комиссии были направлены на закрытые кладбища Ленинграда: Волковские православное и лютеранское, Малоохтинское старообрядческое, Никольское, Новодевичье, Смоленские православное, лютеранское и армянское. Задачей комиссии было определить надгробия для переноса на Новодевичье кладбище, а остальные захоронения, за исключением памятников под охраной и посещаемых могил, предполагалось демонтировать с благоустройством территории для создания парков — все согласно генеральному плану Ленинграда 1966 года.
Вывоз разрушенных надгробных сооружений Новодевичьего кладбища, 1968.