Маргарита Николаева – Некрополи Петербурга: Адамовы головы, холерные кладбища и Гром-камень (страница 23)
Первые переносы захоронений (преимущественно со Смоленского и Волковского православных кладбищ) прошли осенью 1931 года. Далеко не всегда надгробия переносили вместе с прахом умершего, иногда эксгумация не проводилась. Однако перенесенные памятники не были в безопасности — их расхищали прямо на Лазаревском кладбище, причем, как оказалось, делал это сторож. Не только воровство угрожало кладбищу-заповеднику: в 1932 году организации Союзтранс и Осоавиахим подали заявления на занятие Лазаревской и Благовещенской церквей Александро-Невской лавры под слесарную мастерскую и опытную школу, при этом в Благовещенской церкви хранилось множество надгробных памятников, в том числе скульптурных. В результате поднявшейся волны возмущения Лазаревское кладбище было официально объявлено музеем, тогда же к нему были присоединены Тихвинское кладбище и Благовещенская церковь. Кроме того, в решении Ленсовета «О превращении Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры в кладбище-музей надгробных памятников» говорилось о «…“перенесении прахов известных общественных деятелей, писателей и художников” в музейный некрополь, где… разрешалось ликвидировать “позднейшие, не представляющие собой художественного значения памятники”»[177], то есть одновременно с переносом захоронений с разрушающихся кладбищ позволялось разрушать и Лазаревское.
Иногда памятники по разным причинам (они могли быть уже утрачены или же были слишком сложными для переноса) не переносили, а прах, наоборот, переносили. В таком случае на кладбище, куда перенесли останки, ставили другой памятник.
Надгробие Н. А. Некрасова.
Такие же процессы шли на Тихвинском кладбище лавры и на Литераторских мостках, с 1935 года считающихся музеями-некрополями. На Тихвинском кладбище создавался Некрополь мастеров искусств, куда перенесли захоронения Н. А. Римского-Корсакова, В. Ф. Комиссаржевской и других деятелей культуры. Для создания «пушкинской экспозиции» на Тихвинское перенесли захоронения А. А. Дельвига, друга Пушкина, и К. К. Данзаса, секунданта поэта.
На Литераторские мостки с середины 1930-х стали переносить памятники как с участков Волковского кладбища, так и с других некрополей, при этом уничтожались уже существующие на кладбище надгробия. Перенесены были захоронения И. С. Тургенева, М. Е. Салтыкова-Щедрина, с закрытого и уничтожаемого Митрофаньевского кладбища — М. И. Пыляева и многих других. Были предложения перенести и Ф. М. Достоевского, а также Н. А. Некрасова, поскольку он чужд «…на фоне буржуазной обстановки Новодевичьего кладбища»[178]. Можно заметить, что это обоснование ссылалось на творчество Некрасова, действительно имевшее небуржуазный характер, однако сам Некрасов любил охоту, игру в карты и был не чужд типичной барской жизни. Да и памятник поэту выглядел на Новодевичьем кладбище вполне органично. Поэтому кажется важным еще раз подчеркнуть глубокую субъективность суждений о соответствии и несоответствии личностей или их надгробий какому-либо месту. Создание музеев-некрополей, подобных Лазаревскому, Тихвинскому и Литераторским мосткам, разрушало существующие «живые» ансамбли кладбищ и создавало искусственные ансамбли, подчиненные определенной идее. Однако это позволяло сохранить отдельные надгробные сооружения в принципе, а также давало возможность их последующего изучения, что, без сомнения, являлось важным положительным фактором.
Состояние кладбищ, ставших «донорами» для музеев-некрополей, было не лучше: помимо расхищений самих захоронений, сносились церкви на Большеохтинском, Волковском, Смоленском кладбищах; церкви, избежавшие сноса, использовались под склады и производства. Разбирались под разными предлогами и те церкви, вокруг которых в XVIII веке существовали кладбища: Спасо-Бочаринскую церковь, к примеру, разобрали для расширения трамвайных путей, тогда же снесли храм в Колтовской слободе. Несмотря на то что на некоторых некрополях проводились работы по благоустройству (например, на Волковских лютеранском, старообрядческом и единоверческом кладбищах произведены работы по осушке), в 1936 году власти рассматривали вопрос о закрытии 10 кладбищ, в том числе Большеохтинского, Волковского, Громовского, Смоленского. Были намечены и новые кладбищенские участки на границах города (например, у станции Шушары на юге, а также у деревни Пискаревка на севере). Также было указано, что «…дело с ликвидацией вышеперечисленных кладбищ и организацией новых подвигается крайне медленно вследствие целого ряда затруднений организационного и материального характера»[179], при этом некоторые пригородные некрополи и даже городские (Малоохтинское православное, к примеру) уже были уничтожены целиком.
В то же время были попытки пресечь расхищение надгробий и изготовление перебивок: в 1939 году готовился проект мероприятий, направленных на улучшение состояния кладбищ. В него входили как предложения по благоустройству некрополей (постройка заборов, ремонт мостов и очистка канав), так и более радикальные для конца 1930-х годов идеи. Среди них были предложения ужесточить правила изъятия и ликвидации надгробий, прекратить демонтаж бесхозных надгробий, если они не разрушены, установить охрану на кладбищах, а также запретить производство надгробий из материалов с других могил с введением уголовной ответственности за хищения надгробных сооружений — фактически проект запрещал перебивки и существенно усложнял работу по уничтожению некрополей. Вероятно, именно поэтому в проект были внесены смягчающие его правки (отменяющие, в частности, пункт о запрете демонтажа бесхозных надгробий в хорошем состоянии), но и в новой версии документ так и не был принят.
В конце 1930-х годов некоторые кладбища, уже будучи местами погребения горожан и каменоломнями для нужд социалистического строительства, стали свидетельствами преступлений государства против своих граждан. Одним из них стало кладбище Жертв 9 января (бывшее Преображенское) — в конце 1937 года там тайно хоронили расстрелянных НКВД людей. Эта страшная страница истории ленинградских кладбищ вскоре сменилась еще одной, не менее страшной: в 1941 году, спустя почти два года после начала Второй мировой войны и несколько месяцев после нападения нацистской Германии на СССР, Ленинград оказался окружен вражеской армией.
Блокада Ленинграда началась 8 сентября 1941 года и была полностью снята только 27 января 1944 года. До прорыва блокады в январе 1943 года в городе катастрофически не хватало продовольствия, а вкупе с особенно холодной, затянувшейся зимой и постоянными обстрелами это привело к огромному количеству жертв среди мирного населения. Люди умирали в своих квартирах и на работе, падали замертво на улицах, а живые шли мимо и ничем не могли помочь. Свидетельствами того ужаса стали сотни блокадных дневников, которые вели жители города: «…покойников уже складывают при домах, где-нибудь в сараях, так как хоронить некому и негде»[180], «убирают покойников с верхних этажей. <…> Покойнички-то промерзшие, как камень, и тащат их за ноги, вот они и стучат по ступенькам. Теперь, милая, нет сил на носилочках носить»[181].
В первое время погибших хоронили в индивидуальных могилах, однако вскоре смертность резко возросла — и почти на всех кладбищах города появились братские могилы: мирных жителей и военных хоронили на Богословском, Большеохтинском, Волковском и Смоленском православном, отдельные захоронения были на Смоленском лютеранском, Малоохтинском старообрядческом. Под блокадные захоронения был выделен участок рядом со Смоленскими кладбищами (Остров Декабристов), а также с Волковским магометанским (Ново-Волковское кладбище). Хоронили даже на уже закрытых и полностью или частично уничтоженных кладбищах вроде Малоохтинского православного и Митрофаньевского. Так как еще до войны территория Ленинграда значительно увеличилась, в его границах оказалось множество некогда пригородных кладбищ, где также проводились массовые захоронения: на Красненьком, Серафимовском. Но умерших было так много, что с зимы 1942 года была выделена отдельная территория на севере города (рядом с уже существующим кладбищем у деревни Пискаревка), куда свозили тела с улиц города и захоранивали в общих траншеях. Через несколько месяцев в Ленинграде заработал крематорий — для его устройства переоборудовали печь на Кирпичном заводе № 1, куда также отвозили тела погибших. Пепел захоранивали в находящихся рядом карьерах. По разным оценкам, в осажденном Ленинграде умерли от 600 тысяч до миллиона человек.
В военные годы некоторые кладбища использовали не только для погребения — на Смоленское православное, например, привозили неразорвавшиеся бомбы, из которых на кладбище демонтировали взрыватель. Понятно, что на кладбищах это делали из-за их безлюдности и наличия большой территории в пределах города. Иногда деревянные надгробные сооружения (кресты, ограды) использовались жителями города в качестве топлива — попытки пресечь это были, однако уследить за всеми некрополями в условиях военного хаоса было невозможно.
Памятник защитникам Ленинграда на братской могиле Красненького кладбища.