Маргарита Неверовская – Долина Снов (страница 5)

— Но Марии от этого не станет легче! — в отчаянии возразил я.

— Пусть лучше она медленно угасает, чем это чудовище увлечёт её в бездну, — ответил он с мрачной решимостью человека, который уже заглядывал в эту бездну и отступил.

Я не стал терзать его вопросами. Я вспомнил собственный страх перед зловещим танцем её рук — и содрогнулся. Неужели это лишь начало?

О разговоре с отцом я не сказал Марии; она пребывала в блаженном неведении. Но любопытство терзало меня. В одну из вечерних прогулок, когда мы шли вдоль тёмных вод канала, я решился спросить.

— Мария, душа моя, — начал я осторожно. — Твоя жизнь кажется мне столь безмятежной. Словно сама судьба оберегала тебя.

— Так и было, — ответила она, но её улыбка погасла, а лицо побелело. Взгляд застыл на чёрной воде. — Пока я не увидела утопленницу. Несколько лет назад.

Я вздрогнул. Образ из моего кошмара всплыл во всей своей мерзостной ясности.

— Это случилось ранним утром, — продолжала она шёпотом. — Лето стояло, я вышла на прогулку со своей служанкой Настенькой. Мы шли здесь же, вдоль канала, и вдруг я увидела в воде нечто... Это было тело молодой девушки: обезображенное, вздутое, синюшное. Настенька с криком побежала звать городового, а я я спустилась к самой воде. Не знаю, зачем. То ли ужас, то ли странное влечение тянуло меня. Её мёртвое тело словно парило в воде И вдруг, неведомо почему, мне почудилось, что она смотрит на меня.

Мария побледнела ещё сильнее, её взгляд потемнел.

— Мы были похожи, — прошептала она. — Я подумала, что если бы я родилась в нищете, меня ждала бы та же участь... Я говорила это ей, утопленнице. И тогда она открыла глаза. Мутные, мёртвые глаза! И схватила меня за платье. Я рухнула в воду, в её ледяные объятия. Под водой я видела её лик — он преобразился, стал прекрасным, почти ангельским. Её руки ласкали моё лицо, танцевали вокруг меня, и страх сменился неведомым блаженством... Я утопала. Лишь подоспевший городовой вытащил меня на берег. Настенька умчала меня домой, пока он остался с другими вылавливать тело. Мы ничего не сказали отцу.

Я был поражён. Тайна хранилась в её сердце все эти годы. Но теперь я понял всё. Та утопленница, с глазами мёртвыми и руками нежными, и была той, кто томил душу моей Марии. И именно она являлась мне в кошмарах.

Я вспомнил предостережение тестя: "Не тревожь того, кто обитает в ней". Но было поздно. Я уже потревожил. И теперь я знал: за моё дерзкое любопытство мне ещё предстоит уплатить страшную цену.

Напасть явилась, как и прежде, в ночной час. Я вновь просиживал над бумагами, изнурённый, и не решался лечь в постель, дабы не видеть этот бесовский танец её рук. Но Мария уже спала. Медленно поднялись её белые руки; правая скользнула по левой в движении столь чувственном, что казалось, оно даровало ей невыразимое блаженство. Лик её оставался умиротворён, словно она видела сладкие сны, не ведая, что её тело творит в этом сомнамбулическом экстазе.

Я, терзаемый ужасом и жалостью, решил прервать сей жуткий обряд. Мой взгляд упал на тяжёлый серебряный портсигар. Мысль ранить Марию была невыносима. Я поискал глазами предмет полегче. Так в моих пальцах оказалась шахматная фигура — слон. С трепетом и отчаянием я метнул её в сторону кровати.

То, что случилось далее, превзошло все мои самые лихорадочные страхи. Мария, не открывая глаз, с неестественной ловкостью поймала летящую фигуру. Я беззвучно вскрикнул. Она крепко сжала слона в кулаке и, будто тянутая за невидимые нити, медленно села на постели. И тут её лик обезобразился. Губы почернели, кожа приобрела мертвенную бледность, а волосы, рассыпавшись, придали ей облик утопленницы. Передо мной была не моя Мария, но неведомое, чужое и отвратительное существо.

— Подойди-и-и ко мне-е-е

Это было не слово человеческое, но булькающее прохлюпывание из разложившейся глотки. Этот порождённый бездной голос внушал первобытный, животный ужас. Существо поднялось с ложа и, покачиваясь, побрело ко мне, протягивая свои мертвенные руки. Я в ужасе захлопнул дверь кабинета и повернул ключ в замке. Из-за двери раздались тяжёлые, хлюпающие удары. Доски содрогались, точно свора бесов рвалась наружу.

Ослеплённый ужасом, я накинул пальто и бросился вон из дома. Я мчался по тёмным, пустым улицам, не разбирая дороги. Мне чудилось, что за мной бредёт оно, тянет свои мёртвые руки к моей спине. Я резко обернулся — улица была пуста. И в тот же миг неведомая хватка обрушилась на моё плечо. Я вскрикнул, решив, что настал конец, и в безумии уже готов был сам броситься в чёрные воды Невы.

Но то был священник. Он крепко держал меня за полы пальто.

— Не пристало благородному господину метаться по городу в столь тёмный час, — молвил он. Голос его был спокоен, но исполнен тяжкой серьёзности.

Я оцепенел. Это был тот самый священник из моего кошмара! Тот, что спасал меня от Лярвы. Да, я вспомнил, именно так он именовал существо, вселившееся в мою бедную Марию. Охваченный неистовым восторгом, я обнял его, чем немало смутил строгого служителя церкви.

— Небось, рассудком тронулся, бедняга? — сказал он, с усмешкой качая головой. — Нет, нет! — воскликнул я. — Вы — моё спасение!

С отчаянным жаром я поведал ему обо всём. Он слушал молча, и в его глазах я не видел сомнения. Напротив, взор его говорил, что подобное ему знакомо.

— Я приду завтра, в полночь, — твёрдо сказал он. — Приготовь гроб. Ибо отпевать придётся не живую, но уже мёртвую. Она не своей смертью покинула сей мир, и душа её не обрела упокоения.

С этими словами мы расстались. Я вернулся домой, но до рассвета не решался приблизиться к спальне. Лишь когда первые лучи солнца пробились в окна, я, дрожа, отворил дверь. Передо мной лежала Мария, ангельски спокойная, тихо спящая на мягких перинах. Глядя на её лик, столь чистый и безмятежный, я не мог поверить, какой бездной зла будет отмечена грядущая ночь.

День прошёл в неумолимом напряжении: помимо обычных служебных забот, мне предстояло добыть гроб — и так, чтобы ни у кого не возникло малейшего подозрения. За несколько часов совершить сие казалось почти невозможным, но повеление священника не допускало промедления.

Вечером я возвратился домой; Мария, как всегда, осыпала меня нежностью и лаской. Я, однако, вновь не лёг с ней, сочтя нужным разобраться с делами; она тихо пожелала мне спокойной ночи и удалилась в спальню. Но покой мне сей не был уготован. Когда Мария заснула, я запер её дверь и бросился на поиски гроба. Часами я метался по улицам, ища ритуальные лавки и мастерские — всюду двери были заперты; казалось, сам город отрёкся от мрака полуночи. Отчаянье стягивало горло: стрелка часов неумолимо подбиралась к роковому часу.

Я сел у моста и всматривался в чёрные воды Невы; их поверхность казалась бескрайней и безмолвной, подобно глазу вселенской тоски. И вдруг, на противоположном берегу, замер странный силуэт — гроб, что плыл, покачиваясь, подобно оставленному рекою ящику судьбы. Сердце моё екнуло: он был точь-в-точь как тот, что явился мне в кошмаре. С дрожащими руками я пересёк мост и, не веря глазам своим, поднял сыплющийся и сырой ящик. Кто бы в ту минуту увидел меня, тот решил бы, будто рассудок мой решил покинуть меня.

Я водрузил гроб в гостиной, разместив его на столе. От него тянуло тухлой рыбой и сырой плесенью; окно я распахнул настежь, да холодный ветер лишь отчасти развеял смрад. Но кошмар, казалось, повторялся со страшной точностью: сквозь облачную пелену пробился бледный диск луны и осветил мрачную комнату мертвенным светом — было полнолуние.

В дверь раздался стук. Я вздрогнул, но вспомнил, что настал час. Впустив священника, я увидел в нём ту же суровую тень, что прежде мелькала в моих видениях. Он молча окинул взглядом гроб, разложил на столе принадлежности для обряда и сдержанно произнёс:

— Клади её в гроб.

Я пошёл за Марией. Спала она так крепко, что не смела вздрогнуть, когда я осторожно уложил её в сырой ящик. Сердце моё рвалось на части: как же поместить в сей гнусный ларец любимую? Я готов был оттолкнуть священника и прервать сей безумный ритуал; но дело было начато и обратного пути не предвиделось.

— От тебя лишь одного прошу, — тихо сказал он. — Не мешай мне. Стой у окна и не оборачивайся. Чего бы она ни взывала, не откликайся; если откликнешься — пропащи вы оба. Понял ли?

— Понял, — прошептал я, и голос мой дрожал.

Я встал у окна и смотрел на пустынный Петербург; на мостовых не было ни души, лишь дремал городовой на посту.

Священник начал обряд. Под звук его молитв тревога во мне росла: Мария не подавала признаков пробуждения; сон её был глубже смерти, и мысль о её гибели сжимала мне грудь.

Я обернулся — и узрел ужас, от которого седеют волосы: из гроба, точно из самой утробы земли, восстали руки — те самые, что являлись мне в ночных видениях. Они извивались, почернели от тления, и вид их был так мерзок, что я едва не пал в обморок. Я отвернулся, но образ сей врезался в глаза мои навечно.

— Держи свечу, — произнёс священник, подавая мне пламень. — Можешь повернуться, но не открывай очей. Понял?

— Понял, — повторил я ледяным голосом, чувствуя, как воск горячий стекает по руке моей.

Священник непрестанно тянул свои молитвы. Сквозь его гулкие слова доносились стоны и отвратительное хлюпанье. Я ясно чувствовал: нечто вырвалось из гроба и бродит теперь по комнате. Его зловонное дыхание коснулось моего лица, и от этого касания по жилам пробежал ледяной ужас. Но священник будто ничего не замечал и не смолкал.