Маргарита Неверовская – Долина Снов (страница 4)

— У тебя великое будущее, я это знаю. Со временем у тебя будет всё.

— Но сейчас

— Сейчас есть я, — твёрдо отрезал он, и в этом простом ответе была вся тяжесть его воли, которой я не смел и не мог противиться.

Так в один день свершилась моя судьба. За несколько часов я прожил десятки жизней и, словно пленник сладостного наваждения, вычеркнул из сознания зловещее слово «болезнь». Я жаждал лишь одного — наслаждаться каждым днём рядом с ней, зная, что времени нам отпущено мало. И оттого каждый миг, прожитый с нею, был ярче, острее и, как я понял позже, неизмеримо страшнее всей моей прежней жизни.

«С добрым утром, мой свет», — так неизменно начинался мой день. Мария пробуждалась раньше меня и садилась у окна, в кресло, отдаваясь чтению в первых, ещё бледных лучах петербургского солнца. Мы много гуляли, преимущественно по вечерам, когда я, измученный делами и поручениями, возвращался домой. Леонид Афанасьевич, казалось, видел во мне своего преемника, и я прилагал все силы к службе, дабы оправдать его доверие. Однако и о супруге своей не забывал, ибо память о том, сколь кратко может быть дарованное нам время, жила во мне неотступно.

Её болезнь в эти месяцы оставалась для меня незримой, почти мифической, словно злой розыгрыш судьбы, о котором все давно забыли. Но именно это и пугало. Я боялся, что она, подобно свече на сквозняке, может погаснуть внезапно, без предупреждения. И порой, глядя на её безмятежное лицо, я пытался разглядеть тень недуга, но видел лишь свет. От этой мысли — что она скрывает от меня своё угасание — сердце моё было готово разорваться.

Мы жили под кровом её отца, и судьба, казалось, вновь явила мне свою милость. Я быстро поднимался по служебной лестнице, и за спиной моей множились завистливые слухи о покровительстве тестя. В том была крупица истины, но несравненно больше — плоды моего упорного, почти лихорадочного труда.

Моя Мария знала это. Каждое утро она встречала меня любовью, столь нежной и трепетной, что я, глядя на неё, не мог поверить своим глазам: ангельское видение из сна воплотилось в явь.

Но однажды Однажды утром, когда я смотрел, как она читает, солнечный луч упал на её волосы, и мне на мгновение почудился странный, неуместный запах. Не аромат её духов, а запах сырости, влажной земли и тины. Я моргнул, и наваждение исчезло. Воздух снова был наполнен лишь запахом кофе и старых книг. Но холодный червячок сомнения уже заполз в мою душу.

А затем в мою жизнь вторглось мрачное предсказание, словно пришедшее из тех же бездонных, сомнамбулических глубин, что и первый сон о ней.

Я вижу Марию, но она не сидит у окна. Она лежит в потухшей, промозглой комнате, в чём-то, напоминающем грубо сколоченный гроб. Но тление не коснулось её дивного лика; она лежит там, словно живая, заключённая в этот смердящий, разлагающийся ящик, похожий на старый ларь для рыбы. Вонь стоит невыносимая, и даже распахнутое окно, в которое заглядывает бледный диск полной луны, не в силах рассеять этот смрад. Я пытаюсь вытащить мою возлюбленную из этой гробницы, но из щелей ящика, словно зловонные щупальца, лезут мерзкие, скользкие черви. Они обвивают её тело и не дают мне приблизиться. И вдруг с леденящим ужасом я осознаю: эта жуткая, затопленная сыростью комната с давящим, неправильно низким потолком — наша гостиная. Но гостиная, будто бы воздвигнутая на самом морском дне, где она пролежала века, пропитываясь солью, водорослями и вечным гниением.

И вот, под церковный хор, что оглушал меня и вводил в оцепенение, у распахнутого окна явился священник. Его чёрная мантия развевалась, подобно бесплотному призраку; длинные волосы касались босых ног, а подол тяжко тянулся к земле, отягощённый водою. Из гроба начала сочиться вода, оскверняя образ моей возлюбленной. Из гнилой темницы вытянулись её почерневшие руки: они вздымались вверх, словно взывали к невидимым высотам. Затем правая рука с нежностью гладила левую, и изнутри раздавались стоны — жуткие, но до странности подобные стону наслаждения. Кровь стыла в жилах моих при этих звуках и видениях.

Я устремился было к ней, но священник властно схватил меня за плечо и вкрадчиво прошептал:

— Это Лярва. Она убьёт тебя, если осмелишься приблизиться.

— Но это же моя Мария! — с трудом выдохнул я.

— Если подойдёшь, вы оба навсегда покинете сей мир, — глухо молвил он. — А Лярва насытится и обретёт новую жертву.

Я попятился от гроба, но ноги мои словно вросли в гниющие половицы. Изнутри донёсся тихий стон, и я увидел их: две бледные, мертвенные руки поднялись из смрадной жижи. Они не тянулись ко мне. Они нашли друг друга, их восковые пальцы переплелись, лаская друг друга в медленном, чудовищном экстазе.

— Феденька?.. Мой свет! — донёсся из гроба до боли знакомый, нежный голос Марии. Этот звук пронзил меня, парализовав ужас. — Подойди же ко мне! Помоги мне встать!

И я, лишённый воли, шагнул к ней. Какая-то часть моего разума кричала, пыталась бежать. Я почти ощутил на плече крепкую, спасительную руку священника, что пыталась удержать меня. Но я стряхнул её. Я сам стряхнул это призрачное спасение, ибо зов Марии был сильнее страха, сильнее самой жизни.

Её руки, ещё утром казавшиеся такими тёплыми, теперь обвили мою шею ледяными кольцами. Они тянулись ко мне из гниющей массы, кишащей чёрными, маслянистыми червями. И я, пленённый её зовом, покорно наклонялся всё ближе, когда из этой трясины показалось лицо.

Оно было опухшим, синюшным, обезображенным — жуткая пародия на мою Марию, лицо утопленницы. Её синие, истлевшие губы потянулись к моим. В последнем проблеске воли я отшатнулся. Но тварь не позволила. Её пальцы, внезапно ощетинившиеся длинными, жёлтыми когтями, впились в мою шею, с неумолимой силой притягивая меня к себе, к гнилостному обещанию её поцелуя.

В тот миг священник, точно вихрь, подбежал и вырвал меня из цепких мертвенных объятий. Покойница издала вопль столь дикий и пронзительный, что волосы мои встали дыбом, а сердце сжалось в безмолвном ужасе. Старец начал читать молитву и лить святую воду на гниющий гроб. Из крошечной склянки, словно из таинственного источника, струился нескончаемый поток воды — и она, подобно едкой кислоте, разъедала мерзостную плоть усопшей.

Я узрел сие зрелище и закричал — но от звука собственного крика внезапно пробудился. Мария, сладко спавшая, встрепенулась, поднялась с ложа, и, узрев меня в холодном поту, с лицом, искажённым ужасом, прошептала:

— Свет мой что с тобою?

Её журчащий, ласковый голос, как живой родник, возвращал меня из кошмара к тихой реальности. Тёплая, нежная её рука коснулась меня — и пережитый во сне ужас начал отступать, словно тьма перед рассветом. Я снова мог наслаждаться счастливыми мгновениями, дарованными судьбою рядом с Марией. Ибо весь мой кошмар был лишь страхом её утраты: я невольно думал о том, что она тяжко больна и однажды уйдёт, оставив мне лишь тени — портреты и безмолвные вещи, жить она будет лишь в памяти моей.

Но однажды вечером я засиделся за бумагами, и ночь застала меня за столом. Мария уже почивала, как дитя, и её дыхание было ровно. Я же не мог сомкнуть глаз: пёстрые цифры и строчки мелькали перед глазами, работа не отпускала меня.

И вдруг я услышал, как шелохнулась простыня, и обернулся. Мария лежала на спине, руки её поднялись, тянулись к потолку, будто в безмолвной молитве. Страх объял меня: картина в полумраке казалась страшным откровением. Лунный свет, проникнув сквозь занавеси, сотворил вокруг её рук призрачный нимб; казалось, они светятся неестественным, фосфорическим сиянием, словно пыльца неведомых духов. Правая рука начала нежно гладить левую; Мария, не пробуждаясь, едва заметно улыбнулась и издала тихий, почти беззвучный смех.

Я окаменел: ночной кошмар, казалось, протянул свои щупальца в действительность. Руки её извивались, сплетались, будто в некоем мрачном экстазе, и мне чудилось — в ней пробуждается чужая, потусторонняя сущность. Но едва я решился коснуться её, как руки внезапно упали на простыню, словно неведомая рука дёрнула за нити, и они оказались марионетками, лишёнными воли.

С той поры я стал замечать, как с каждым днём странные видения, ночные ужасы, всё чаще вторгаются в нашу жизнь. И вот однажды ночью они решили явиться ко мне не в облике сна, но в облике неумолимой, осязаемой яви.

Странные танцы нежных рук Марии становились всё явственнее. Каждый её сон, даже краткий дневной отдых, теперь сопровождался этим безмолвным и зловещим ритуалом. Едва она погружалась в дремоту, руки её переставали принадлежать ей самой. Я всё чаще ловил себя на страшной мысли: некая потусторонняя сущность мало-помалу захватывает власть над её телом. Но то были лишь смутные догадки, и я решился поведать о них её отцу.

Леонид Афанасьевич выслушал меня без тени удивления, словно ждал этого разговора.

— Всё началось три года назад, — глухо произнёс он, глядя в одну точку. — Никто не ведает, что за тёмная напасть приходит к ней каждую ночь. Врачи бессильны, именуют это лунатизмом. Но если взглянуть на дочь мою, то кажется, будто в неё вселяется чужая воля. Ох, Федька... — старик помрачнел. — Я пытался. Приглашал докторов, священников... Эти танцы рук — лишь предвестие. Если потревожить того, кто обитает в ней, явится настоящий ад. Ты забудешь про сон и будешь вечно возвращаться к тому ужасу. Не тревожь эту сущность. Даже Бог, быть может, не властен изгнать её.