Маргарита Неверовская – Долина Снов (страница 3)

— Да. Я представлял, что было бы, если бы не было папы и мамы. Потом — если бы не было моей комнаты, неба, воздуха, солнца И когда вокруг не оставалось ничего, кроме темноты и первобытного страха я распахивал глаза и видел всё: стул, стол, луч солнца в окне. И я был так рад, что всё это есть. Что я есть. И что можно об этом думать. Если бы не было этой возможности думать о вечном, то в чём тогда смысл?

— Это и есть метафизика, — профессор улыбнулся и сделал глоток ароматного чая.

Я осмелел. Тишина, повисшая в кабинете, больше не казалась гнетущей. Она была наполнена пониманием.

— Профессор а можно спросить про вашу трость? Какова её история?

Он взял в руки свою трость. Глаза змеи поймали луч света и на миг ослепительно сверкнули.

— Это подарок. От моего покойного друга из Китая. Я получил травму, когда попытался взойти на Кайлас. Я был тогда постарше вас, Виктор, и не верил в пугающие легенды. Но гора наказала меня за мою самонадеянную дерзость

Я слушал, затаив дыхание. Эти истории звучали как легенды, в которые не поверил бы ни один член нашего университетского кружка по изучению диамата — настолько они звучали нереально. Но, находясь в его кабинете, я мог с уверенностью заявить, что этот человек как никто другой был близок к метафизике

Лярва

Ля́рва (лат. larva — привидение, изначально маска, личина) — в древнеримской мифологии дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть.

(Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона)

Повесть, которую я ныне решаюсь изложить на бумаге, едва ли можно подвести под мерки здравого рассудка или холодной логики; столь невообразимы и, признаюсь, сводящи с ума были происшедшие со мною события. Воспалённое воображение склонно обманывать и искажать пережитое, но я должен, я обязан верить, что рассказ мой не есть лишь плод лихорадочных грёз. Моя воля, закалённая изучением законов, не была готова к их полному и окончательному крушению. С дрожью в перстах я воскрешаю эти картины, с животным ужасом вновь и вновь вижу в памяти то, что ворвалось в мою жизнь из бездн, о коих не пристало говорить в приличном обществе.

Всё началось задолго до того, как я обрёл эту пагубную решимость поведать о случившемся. В свете меня почитали человеком удачливым и смышлёным; по служебной лестнице я поднимался уверенными, широкими шагами. Ныне я — помощник присяжного поверенного, и моя обязательная стажировка близится к завершению, суля впереди лишь честь, покой и процветание. По крайней мере, так должно было быть.

Но по ночам, в те краткие часы, что удаётся вырвать у бессонницы, являются мне картины тех мрачных времён. Моя воля, некогда твёрдая, словно дубовая столешница в кабинете моего патрона, теперь подобна иссохшему древу, сломившемуся под непосильным бременем. Я отдал бы всё, всю будущность мою, дабы изгладить из памяти эти жуткие, навязчивые видения. Они, подобно мерзким и скользким рукам утопленника, тянут меня обратно, в ту чёрную, смрадную бездну, на дне которой меня поджидает нечто, чему нет имени в человеческом языке.

Я был человеком упорного труда: на меня всегда можно было положиться. Сие качество прокладывало мне дорогу к лучшей жизни. Молодость ещё кипела во мне неудержимым источником сил; карьера для меня значила более иных благ земных, ибо я был убеждён, что только собственными усилиями сумею создать себе достойное и сытое существование.

Но однажды ночью я узрел дивный, неземной сон Лишь на мгновение предо мною предстал лик ангельский, и взор тех очей, в которые я без памяти влюбился. Пробудившись поутру, я ощутил себя окрылённым: день прошёл незаметно, ибо каждое мгновение я жаждал узреть те глаза вновь. До сей поры мысль о браке и семье никогда не занимала меня; они казались чуждыми моим стремлениям. Но мираж из сна поселился в душе моей, как неистребимый огонь. Подобно очарованному дриадой, я жаждал хотя бы краткого мига — лишь бы ещё раз лицезреть сей нездешний лик. Вечером я взывал к сновидениям, но видение более не являлось. И, увлечённый нескончаемым потоком дел служебных, огонь любви постепенно угасал, пока окончательно не задохнулся под грудами бумаг и поручений.

И всё же однажды — в пятничное утро — наша контора удостоилась посещения юной особы. Она, подобно весеннему ветру, влетела лёгким своим платьем в мрачный воздух кабинета и скрылась за дверью моего наставника — Леонида Афанасьевича Прокопенко. То был бравый адвокат, чьей решительностью и силой я восхищался, ибо именно в нём видел пример для подражания. Его властный голос гремел на всю контору:

— Федька, живо сюда!

Я вздрогнул: в его кабинете находилась та самая особа.

— Федька!

— Бегу, ваше высокоблагородие! — вскричал я.

Споткнувшись о проклятый стул у входа, я, как неотёсанный юнец, ввалился в кабинет, и лицо моё вспыхнуло пламенем: взор её был устремлён на меня.

О, видение! Сияющий у окна лик и те самые глаза Весенний ветерок колыхал занавесы и лёгкий подол её платья.

— Федька, — произнёс Леонид Афанасьевич, — отнеси сей конверт Дильману и доложи мне его ответ.

— Как прикажете, ваше высокоблагородие.

Я едва осмеливался взглянуть на гостью, но волнение моё было столь явным, что наставник, усмехнувшись, представил нас:

— Это моя младшая дочь — Мария.

«Мария! — пронеслось в душе моей. — Сладостное имя, достойное ангела!»

— День добрый, — промолвила она, едва заметно улыбнувшись и грациозно склонив голову.

— А это мой помощник: Федька!

— Нестеров Фёдор Николаевич, — пробормотал я, низко поклонился и торопливо удалился, опасаясь, что кто-нибудь заметит, как горят мои щёки.

Я исполнял поручение, но сердце моё переполняли чувства столь необузданные, что лишь дождь, моросивший над улицей, остудил меня и позволил мыслить трезво.

— Что ж ты стоишь? — с пренебрежением, искажаемым немецким акцентом, обратился ко мне старый Дильман. — Или не всё?

— Я передал бумаги, но Леонид Афанасьевич просил доложить о вашем решении.

— А! — он даже не взглянул на конверт. — Ответ мой — нет.

— Вы даже не ознакомились с документами! — развёл я руками.

Старик всё же распечатал письмо и, едва взглянув, процедил:

— Вот ответ, что ему нужен.

— Простите за любопытство, — не удержался я. — Осмелюсь спросить, отчего отказ?

— Мой сын не согласен на брак с его дочерью, Марией. Союз сей был бы выгоден, но по слухам, девушка больна. Мы поищем другую партию.

Но едва я ощутил укол недостойной радости, как ужас пронзил меня — Мария больна!

— Чем же хворает она?

— Никто не ведает. Но слухи идут тревожные, — сказал старик, и лицо его осунулось, словно в нём пробудилась тень страха.

Возвращаясь в контору, я был мрачен, как ноябрьское небо над Петербургом. Тревога за неё, за мою возлюбленную, терзала душу. Я понимал — никогда мне не стать её супругом. И дело было не в моём нынешнем положении; я был твердо настроен вернуть семье утраченное достоинство. Но время Время было тем единственным сокровищем, что требовалось мне для этого. А для Марии, быть может, каждый прожитый день был последним. Эта мысль ледяной иглой впивалась в сердце.

Войдя в контору, я заставил себя подавить мрачные думы и доложил Леониду Афанасьевичу, стараясь придать голосу деловую сухость:

— Дильман сказал «нет», ваше высокоблагородие

И тут я окаменел. Я с ужасом понял, что не помню, на что именно он сказал «нет»! В памяти намертво засел его отказ на счёт брака, а всё прочее, касавшееся дела, утекло, как вода сквозь пальцы. Ужас, рождённый словами о её болезни, выжег из моего сознания всё остальное. Какая позорная, непростительная оплошность!

— Простите, ваше высокоблагородие, — пробормотал я, чувствуя, как кровь стыдливым жаром приливает к лицу. — Я я не помню его точного ответа по делу.

Леонид Афанасьевич приподнял свою густую, седую бровь. Такое молчаливое изумление было страшнее любого крика. Никогда прежде я не подводил его. И вот теперь — забыть простой ответ! Стыд заставил меня опустить глаза на свои забрызганные грязью ботинки.

— Тебе нездоровится, Фёдор? — в его голосе смешались строгость и беспокойство. — Что с тобой стряслось?

— Я Дильман сперва сказал «нет», даже не взглянув на бумаги. Меня это поразило. А оказалось, то был его отказ на союз с с Марией Леонидовной. Он сказал, что она больна

— Ах, старый сплетник! — Леонид Афанасьевич резко отвернулся к окну, туда, где утром стояла она. В его спине читалось такое напряжение, будто он сдерживал приступ ярости. Между нами повисла тяжёлая тишина.

— Что ещё он тебе наплёл? — наконец глухо спросил он, не оборачиваясь.

— Лишь это. Но я ему не поверил. Я имел счастье видеть вашу дочь. В её глазах нет хвори. Лишь свет.

— Всё так, — его голос стал холодным и обречённым. — Но он сказал правду. Моя дочь больна. И ни один лекарь не может ей помочь.

— Как?.. — прошептал я. Холодная рука сжала моё сердце, и я понял, что с этой минуты в нём не будет никого, кроме Марии.

Он помолчал, а затем неожиданно смягчился.

— Ты ей очень понравился, Фёдор. Я давно не видел улыбки на её лице.

Он обернулся. В глазах его стояла отцовская печаль, но губы тронула странная, почти хищная улыбка, словно он заглянул в мою судьбу и уже всё решил.

— Ты хотел бы взять в жёны мою дочь?

— Но моё положение! — вырвалось у меня. Разум юриста вопил о безрассудстве этого шага, о туманном будущем.