Маргарита Неверовская – Долина Снов (страница 7)

Так она и лежала, словно спящая красавица из старых преданий, ожидая своего спасителя, что пробудит её поцелуем или словом.

Я привык навещать её. Поначалу — из одного лишь профессионального любопытства, но вскоре — из некоего притяжения, сродни тайной и пагубной страсти. Белизна её кожи делала её подобной восковой фигуре на фоне белоснежных больничных простыней. Длинные тёмные волосы, заботливо расчёсанные ключницей и заплетённые в тугую косу, ложились на плечи, словно чёрная река, оттеняющая мраморный облик. Черты её лица были величавы и напоминали античную статую.

Полгода минуло, и я пристрастился к этим визитам: утром или вечером я входил в её палату, дабы узреть её лицо и втайне лелеять надежду, что однажды, пробудившись, она первым делом увидит меня. Я не мог разобраться в себе: что это было — любовь? Или же болезненное увлечение, достойное описания в моих же медицинских журналах? Как возможно любить существо, о коем ничего не знаешь? Известно было лишь, что она служила гувернанткой, была сиротой, без семьи и защиты. Брат её пал на войне, и осталась она совершенно одна в этом холодном мире.

И всё же, я продолжал приходить, как верный паломник к мощам святой.

В тот вечер, перед тем как лечь в постель, я снова зашёл к ней. Но в палате она была не одна — у её ложа стоял священник. Никогда прежде я его не встречал, и самый облик его показался мне странным, даже зловещим.

Он был неимоверно высок — под два метра ростом, при этом худощав и гибок. Его густые седые волосы падали волнами до самых лопаток. Ряса, чёрная и поношенная, местами застиранная, была перехвачена простым вервием, а поверх неё на груди сиял серебряный крест старинной работы, от которого, казалось, исходил холодный, видимый свет.

Я смутился и осмелился нарушить молчание:

— Вы решили помолиться за её душу, отче?

Священник медленно обернулся, и я увидел его лицо. По седине я ожидал увидеть старца, но передо мной был человек, выглядевший не по годам молодо. Если бы не эти белоснежные волосы, я бы сказал, что он ненамного старше меня. Лёгкие морщины не портили его, а придавали лицу особую фактуру, словно само время даровало ему некую потустороннюю важность. В полумраке палаты он напоминал мне посланника из иных миров, тень судьбы.

— Боюсь, сударь, что барышне мои молитвы не помогут, — сказал он тихо, и голос его был глух, будто доносился из глубокого колодца. — Здесь потребны силы иного порядка.

И, не сказав более ни слова, он вышел. Его шагов я не услышал — он словно растворился в коридорном сумраке. Лишь длинные полы его рясы скользнули по моей руке, и могильный холод этого прикосновения надолго остался в памяти.

Я подошёл к ней. Движимый внезапным порывом, я коснулся её холодной, точно изваянной из алебастра, кисти. Надежда вновь уколола сердце: вдруг сейчас она откроет глаза? Но нет, неподвижна она лежала на белом полотне, как изваяние в склепе. И тогда я не ведаю, чем был движим — безумием ли, слабостью ли, или тёмным искушением. Но я наклонился и слегка коснулся её губ своими губами.

Поцелуй! Они были холодны, как мрамор усыпальницы. Сей низкий, воровской поступок тут же отрезвил меня, обрушившись на голову ледяным душем позора. Я, лекарь, облечённый доверием, позволил себе неслыханное дерзновение! Сгорая от стыда, я поспешно выскользнул из палаты и дважды повернул ключ в замке.

В своей комнате я ещё долго метался в мучениях и сожалении. Но ближе к полуночи усталость взяла своё, и я забылся тяжёлым сном.

А наутро солнце вновь слишком рано озарило белёные стены. Я, следуя совету наставника, спал с повязкой на глазах и лежал на боку, спиной к запертой двери. И вдруг, сквозь остатки дремоты, я ощутил, как моё тело пронзает ледяная дрожь.

Дверь... скрипнула. Я услышал, как в комнату кто-то вошёл. Шаги — глухие, босые, словно по влажному мху. Страх ледяным обручем сковал мою грудь. Я перестал дышать. И тогда раздался женский голос, ранее неведомый мне, но узнанный мгновенно, на каком-то животном, подсознательном уровне:

— Теперь я пришла к тебе.

Я похолодел. Я понял, кто это. Она! Та, что долгие месяцы лежала во мраке непробудного сна. Она пробудилась. Но как? Неужели мой воровской, оскверняющий поцелуй стал ключом? И каким образом прошла она сквозь запертую на два оборота дверь?..

Я вновь, как в детстве, натянул на себя одеяло — последнюю, жалкую преграду между моим рассудком и тем, что таилось в комнате. Я слышал, как она движется: мягкие, скользящие шаги, лёгкое прикосновение к корешкам книг на полках, тихий шелест занавесок, которые она раздвигала, впуская в комнату призрачный утренний свет. Но чем дольше длилось это молчаливое действо, тем сильнее пробирал меня холод, будто само тепло жизни покидало моё тело, оставляя лишь дрожащую, испуганную оболочку.

— Ты не хочешь посмотреть на меня?.. — спросила она вдруг.

Она стояла так близко, что я, казалось, чувствовал через ткань её дыхание, прохладное, как воздух склепа. И снова под одеяло скользнула рука. Но на сей раз это была не мёртвая хватка, что терзала меня прежде. Рука была гладкой, тёплой, нежной... обещающей. Пальцы её не щекотали, а ласкали, и эти прикосновения пробуждали во мне не страх, а нечто иное — странное, запретное наслаждение, вводящее в блаженный, постыдный экстаз.

— Посмотри на меня — шептал её голос, и слова эти были подобны колдовству.

Я будто уже видел её — не глазами, а всей кожей, ощущая изгиб её тела, гладкость кожи, которую вообразил себе в своих грезах. Вожделение туманило разум. Все тайные желания, все тёмные, скрытые помыслы всплывали на поверхность, и я чувствовал себя жалким и падшим — и одновременно безгранично счастливым в этом падении. Я был близок к тому, чтобы сорвать с себя это постыдное одеяло, чтобы вновь припасть к этим желанным устам и отдаться ей без остатка.

Но вдруг — словно леденящий укол — я вспомнил то утро: костлявую руку, впившуюся мне в грудь, мучительную боль, страшный голос, который выл в моей комнате. Воспоминание ожгло меня.

Я сильнее вцепился в одеяло, как в спасательный круг, защищая себя от самого себя, от этого пагубного соблазна. Я гнал прочь её образ, гнал мысли о ней. И руки её перестали быть нежными. Они стали тяжёлыми, душащими. Пальцы — цепкими, с острыми, впивающимися в плоть когтями. Я снова задыхался, тело билось в судорогах, лёгкие горели огнём.

В последнем отчаянном усилии я сорвал с себя одеяло и вскочил.

Комната была пуста. Дверь — заперта изнутри.

Не помня себя, я кинулся в её палату. Нарушил покой — но она и не шелохнулась. Всё так же неподвижно спала своим мёртвым сном

А я стоял над ней, и руки мои ещё хранили призрачное тепло её кожи. Стыд и первобытный страх обрушились на меня, смешавшись с жгучим, неутолённым вожделением. "Пора жениться, — билась в голове отчаянная мысль. — Связать себя узами, завести семью... но как я брошу своё дело, этих несчастных?"

Вернувшись в свою комнату, я увидел на столе обед, оставленный ключницей. Я набросился на еду, как утопающий на соломинку, и, раскрыв первую попавшуюся книгу, пытался укрыться за чужими словами. Я отбрасывал мысли о том, что за мной увязалось нечто необъяснимое. «Это всё — лишь гипнагогические галлюцинации, — твердил я себе, как заученную молитву. — Плод усталого, перегруженного сознания. Мистики не существует».

Я боялся ложиться спать. Я предчувствовал испытание, ещё более мучительное, нежели прежде. Я уже заглянул в бездну своего порока, но знал — во мне таятся желания ещё более тёмные, сокровенные. Они взывали ко мне всякий раз, стоило лишь отдаться во власть сна. Во сне меня ласкали призрачные руки, и я жадно отвечал на поцелуи манящих губ, что увлекали меня в пучину греха. Целый день я ходил, словно заклеймённый. Эта незримая сущность, этот зловещий собеседник, казалось, знал все мои слабости, все тайные искушения, что томят одинокого мужчину.

Моя юность угасала в этих стенах. Я редко покидал лечебницу, а визиты в столицу к родителям и друзьям лишь усугубляли моё одиночество. Они давно обзавелись семьями, и лишь я оставался холост, отдав себя служению этим несчастным.

В тот день я дал себе зарок: удержаться от соблазна. Не подходить к её палате, не взывать мысленно к её лику. Я вновь излил наставнику свои страхи. Он, с усталой терпеливостью, повторил свой вердикт: гипоксия. «Не прячьтесь под одеялом, мой друг, и мозг перестанет плодить миражи». Я покорно согласился, но в сердце моём бился иной страх. Я чувствовал, что имею дело не с обманом воображения, а с чем-то древним, бесконечно чуждым самой природе плоти и духа.

Вечером, совершая обход, я заставил себя ускорить шаг у её двери... но краем глаза заметил: створка приоткрыта. А над её ложем склонилась высокая тёмная фигура. Я прошёл дальше, почти до своей комнаты, но ноги мои, будто не повинуясь мне, сами развернулись и повели меня обратно.

В тусклом сумраке палаты я узрел священника. Он сидел у её постели, возложив свою широкую, бледную ладонь ей на грудь. Его глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились, изрекая слова на гортанном, незнакомом мне языке. Он напоминал не пастыря душ, а колдуна, вершащего запретный ритуал.

И в этот миг её веки дрогнули. Один раз. Второй. Я застыл в изумлении, а затем, не помня себя, ринулся вперёд, с грохотом опрокинув поднос с нетронутым ужином, оставленный ключницей. Звук разорвал тишину, и лицо её вновь застыло в мертвенном покое. Обряд был нарушен.