Маргарита Корвин – Бал под чёрным флагом (страница 2)

Ее сердце пропустило удар. Он видел. Он видел ее насквозь, или ему хотелось, чтобы она так думала. Это была его тактика – выбить из равновесия, заставить защищаться и тем самым выдать себя. Она не поддалась. Она подняла на него глаза, встречая его пронзительный взгляд своим, таким же холодным и непроницаемым.

– Возможно, милорд, вы просто привыкли видеть во всех хищников, потому что сами являетесь охотником. Говорят, это профессиональная деформация.

На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Не удивление. Скорее, признание равного противника. Он чуть сильнее сжал ее талию, притягивая ближе. Теперь она чувствовала тепло его тела сквозь тонкие слои шелка и перчаток. Запах его одеколона – терпкий, с нотами сандала и кожи – смешивался с запахом воска и духов, создавая интимную, почти удушающую ауру.

– А что говорят о вашей профессии, мадемуазель? Роль скорбящей сироты, ищущей покровительства… Она вам идет. Но любая роль требует полной отдачи. Один неверный жест, одна фальшивая нота – и зритель перестает верить. А в нашем театре неверующих зрителей съедают первыми.

Музыка достигла крещендо и оборвалась. Они замерли в центре зала. На мгновение показалось, что весь мир затаил дыхание, наблюдая за ними. Он не отпускал ее. Его большой палец медленно, почти невесомо, провел по линии ее корсета. Это был жест на грани приличия, жест собственнический и провокационный.

– Благодарю за танец, милорд, – сказала она, высвобождаясь из его рук с усилием, которое стоило ей всей ее выдержки. – Вы были правы. Слухи оказались интереснее.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, чувствуя его взгляд, как физическое прикосновение к своей спине. Каждый шаг давался с трудом. Ей хотелось бежать, скрыться, сорвать с себя это лживое платье и этот удушающий корсет, но она заставила себя идти медленно, с достоинством, направляясь к уединенному балкону.

Ночной воздух был холодным и влажным. Он остудил ее горящие щеки. Внизу, в саду, тихо журчал фонтан. Эвелина прижалась лбом к холодному камню перил. Ее руки в перчатках сжимали веер с такой силой, что хрупкие пластины угрожающе затрещали.

Она провалила задание. Нет, она выполнила его. Она привлекла его внимание. Но какой ценой? В этом коротком танце, в этом поединке взглядов и полунамеков, она почувствовала нечто, к чему не была готова. Опасность, да. Но не только. Она почувствовала узнавание. Словно два волка из разных стай, встретившись на нейтральной территории, признали друг в друге одну и ту же породу. Это было недопустимо.

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором встало другое лицо. Лицо Казимира, аскетичное, с горящими фанатизмом глазами, в тускло освещенной задней комнате паба. Его слова, сказанные на прощание, звучали в ее ушах, заглушая звуки бала.

«Он не человек, Лина. Он – символ. Столп системы, которая перемолола твою семью, твою родину, твою жизнь. Когда будешь смотреть на него, видь не мужчину, а тюремную стену. Твоя задача – найти в этой стене трещину и заложить туда динамит. Никаких сомнений. Никакой жалости. Ты дала клятву».

Да, она дала клятву. На могиле, которой у нее не было. Перед призраками, которых она носила в своем сердце. Эта клятва была единственным, что осталось у нее от прошлого, и единственным, что определяло ее будущее.

Лорд Аластер Блэквуд не был для нее мужчиной. Он был целью. Мишенью. Тюремной стеной. А то, что она почувствовала в его объятиях… этот мимолетный, предательский трепет, это ледяное пламя узнавания – было просто слабостью. Трещиной в ее собственной броне.

Она выпрямилась, глубоко вдохнув холодный ночной воздух. Веер в ее руке перестал дрожать. Когда она вернется в зал, на ее лице снова будет безупречная маска спокойствия и скромности. Танец окончен. Игра началась. И она поклялась себе, здесь, на этом балконе, под взглядом равнодушных лондонских звезд, что выйдет из этой игры победительницей. Даже если для этого придется вырвать собственное сердце и заменить его осколком льда. Это была не первая клятва в ее жизни. Но она станет последней.

Шепот в тумане

Карета, пахнущая выцветшим бархатом и лошадиным потом, была коконом, переносившим ее из одного мира в другой. За окном проплывали, теряя свой надменный блеск, фасады Белгравии, газовые фонари становились реже, их свет – желтее и болезненнее. Вскоре они и вовсе растворились, уступив место редким масляным лампам, чей тусклый свет едва пробивал плотную пелену тумана. Здесь, на границе двух Лондонов, Эвелина заплатила кэбмену и сошла на скользкий булыжник. Он посмотрел на нее с плохо скрываемым подозрением – слишком хорошо одета для этих мест, слишком бледна для ночной прогулки, – но звон монет перевесил его любопытство. Он щелкнул кнутом, и стук копыт быстро заглох, поглощенный серой ватой, окутавшей город.

Она осталась одна. Туман был не просто погодой, он был состоянием. Он проникал под одежду ледяной сыростью, оседал на ресницах, приглушал звуки, превращая далекий гудок речного судна на Темзе в стон утопленника. Он стирал очертания, делая мир призрачным и ненадежным. В этом мире Эвелина чувствовала себя органичнее, чем в ослепительном сиянии бальных зал. Туман был ее союзником, он скрывал ее так же надежно, как и шелковая маска.

Скинув с плеч одолженную у леди Бошан накидку из дорогого кашемира и спрятав ее в заранее приготовленной нише за мусорными баками, она осталась в простом, темном дорожном платье, которое было надето под бальным нарядом. Еще одно перевоплощение, еще одна сброшенная кожа. Из маленького ридикюля она извлекла грубый шерстяной платок и покрыла им голову, пряча тщательно уложенные волосы. Теперь она была одной из многих теней, скользящих по этим улицам. Ее походка изменилась: из плавной и размеренной она стала быстрой, почти бесшумной. Она больше не была мадемуазель Вольской. Она была агентом по имени «Лина».

Паб «Корона и Якорь» встретил ее волной спертого тепла, запахом прокисшего эля, дешевого табака и чего-то еще – кислого, человеческого, запаха безнадежности. Грубые голоса сливались в нестройный гул, кто-то бил кулаком по столу, кто-то надсадно кашлял в углу. Никто не обратил на нее внимания. Женщина в темном платке, заказавшая у стойки кружку воды и немедленно прошедшая в коридор, ведущий во двор, была здесь обычным явлением.

Дверь в заднюю комнату не была заперта. Она скрипнула, как сустав старика. Внутри было холодно и сыро. Единственная керосиновая лампа на шатком столе отбрасывала на стены дрожащие, уродливые тени. В углу, на стопке старых газет, сидел Казимир. Он не поднялся ей навстречу, лишь оторвал взгляд от какой-то брошюры и кивнул. Его лицо в слабом свете казалось вырезанным из старого дерева – одни углы и впадины. Только глаза жили своей, отдельной, напряженной жизнью. В них была непоколебимая уверенность человека, который давно вынес приговор всему миру и теперь лишь приводил его в исполнение.

– Ты опоздала, – сказал он вместо приветствия. Голос его был сухим, безэмоциональным, как шелест осенних листьев.

– Бал затянулся, – Эвелина прикрыла за собой дверь. Сквозь щели все еще доносился гул паба, но здесь, в этой промозглой каморке, он казался звуком из другой вселенной. – Герцогиня упивалась своим триумфом.

Она подошла к столу и села на единственный стул напротив него. Лампа стояла между ними, разделяя их лица на свет и тень.

– Триумф… – Казимир усмехнулся, но это была лишь гримаса, не затронувшая его глаз. – Они все упиваются им. Пируют на палубе тонущего корабля. Рассказывай.

Эвелина начала свой отчет. Сухо, по-военному четко, она перечисляла имена тех, с кем ей удалось переговорить, обрывки фраз, подслушанных у буфетной стойки, наблюдения о настроениях в правительственных кругах. Она говорила о политике, о слухах про новые налоги, о беспокойстве по поводу ирландских волнений. Она говорила обо всем, кроме главного. Она не описывала, как рука графа Стерлинга лежала на ее талии, как его голос, казалось, вибрировал где-то внутри нее, и как его взгляд заставлял трещать по швам ее выстроенную годами оборону. Это были не факты. Это была ересь.

Казимир слушал не перебивая, его пальцы неподвижно лежали на столе. Он был похож на паука, ощущающего малейшую вибрацию паутины.

– И он? Граф? – спросил он, когда она закончила.

– Он танцевал со мной, – ровным голосом ответила Эвелина. – Задавал вопросы. О моем происхождении, о целях моего приезда в Лондон. Он проницателен. Опасен. Он сравнил меня со щукой, которая притворяется плотвой.

На лице Казимира впервые отразилось что-то похожее на интерес.

– Хорошее сравнение. Он увидел в тебе хищника. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что он заинтригован. Плохо, потому что он будет следить за каждым твоим движением. Он будет ждать, когда ты покажешь зубы.

Он помолчал, изучая ее лицо в полумраке. Эвелина выдержала его взгляд, не дрогнув. Ей казалось, что он пытается заглянуть ей прямо в душу, найти там ту самую трещину, о которой говорил сам.

– Что ты почувствовала, когда он был рядом?

Вопрос застал ее врасплох. Она ожидала вопросов о его охране, о его привычках, о его контактах. Но не этого.

– Ничего, – солгала она. – Холод. Уверенность противника.

– Ложь, – сказал Казимир тихо, но его слово ударило, как хлыст. – Не мне, Лина. Себе можешь лгать сколько угодно, но не мне. Я видел, как люди смотрят на дуло пистолета. В их глазах страх, ненависть, покорность. Но никогда – ничего. «Ничего» – это защита. Что ты скрываешь за ней?