Маргарита Корвин – Бал под чёрным флагом (страница 1)
Маргарита Корвин
Бал под чёрным флагом
Первый вальс и последняя клятва
Дыхание остановилось где-то между легкими и горлом, запертое сталью и китовым усом. Корсет, это безупречное орудие пытки, обхватил ее ребра ледяными тисками, предписывая не только осанку, но и самый ритм жизни. Вдох – неглубокий, осторожный. Выдох – контролируемый, бесшумный. Он превращал женщину в изваяние, прекрасное и неживое, и Эвелина Вольская как никто другой ценила это сходство. Маска начиналась не с лица, а с тела, закованного в броню приличий.
Горничная, юная ирландка с испуганными глазами, затянула последнюю шелковую ленту, и Эвелина коротко кивнула своему отражению в высоком зеркале. Оттуда на нее смотрела незнакомка. Фарфоровая кожа, тронутая лишь легчайшим румянцем, гладко зачесанные пепельные волосы, открывающие тонкую шею, и платье цвета полуночи, расшитое мириадами крошечных бусин, что вспыхивали при каждом движении, словно осколки далеких, холодных звезд. В серо-стальных глазах незнакомки не было ничего, кроме спокойного ожидания. Ни тени девушки, что несколько часов назад, одетая в мужские брюки и грубую куртку, перемахивала через гнилые заборы в Уайтчепеле, вдыхая смрад нищеты и грядущего бунта. Той девушки больше не существовало. Она утонула в шелесте шелка и блеске фальшивых бриллиантов.
– Вы будете ослепительны, мадемуазель, – прошептала горничная, отступая на шаг.
Эвелина позволила уголкам губ едва заметно дрогнуть в подобии улыбки. «Ослепительна» – хорошее слово. Оно подразумевало свет, который мешает видеть. Именно это ей и было нужно.
Леди Бошан, дальняя родственница, согласившаяся ввести «бедную сироту с континента» в свет за весьма щедрое вознаграждение от анонимного покровителя, ждала ее внизу. Она окинула Эвелину цепким взглядом торговки лошадьми, оценивая каждый дюйм – от идеального пробора до мыска атласной туфельки.
– Превосходно, дитя мое, – вынесла она вердикт. – Выглядишь достаточно благородно, чтобы вызвать интерес, и достаточно бедно, чтобы не вызывать зависти. Запомни главное: говори меньше, слушай больше. Улыбайся, даже если тебе наступят на ногу, и ни в коем случае не принимай шампанское от баронетов младше сорока. Сегодня твоя цель – произвести впечатление. Тихое, но неизгладимое.
Эвелина покорно склонила голову. Она знала свою цель, и она не имела ничего общего с поиском выгодной партии. Сегодняшний вечер был не дебютом, а боевым крещением.
Кэб, нанятый леди Бошан, катился по улицам Мейфэра, оставляя позади серые тени респектабельных особняков. Газовые рожки выхватывали из темноты мокрый от недавнего дождя булыжник, блестящий, как антрацит, и редкие фигуры прохожих, спешивших укрыться от ночной прохлады. Лондон был театром, и сегодня Эвелина играла главную роль на его самой блестящей сцене. Особняк герцогини Ричмондской сиял, словно выброшенный на берег бриллиантовый галеон. Свет лился из каждого окна, музыка Штрауса просачивалась сквозь тяжелые портьеры, смешиваясь с приглушенным гулом сотен голосов и стуком копыт подъезжающих экипажей.
Внутри воздух был густым и тяжелым. Он пах воском сотен свечей, увядающими розами в огромных вазах и сложной смесью французских духов, пудры и едва уловимого запаха мужского пота под накрахмаленными воротничками. Толпа колыхалась единым организмом, сверкая драгоценностями, шелестя шелками и переливаясь атласом. Это был человеческий океан, и Эвелине предстояло погрузиться в него, не утонув.
Она двигалась в vleku леди Бошан, изображая застенчивость и почтительный интерес, в то время как ее взгляд, быстрый и острый, как игла, сканировал пространство. Она не искала лиц, она искала власть. Власть не всегда была на виду. Она пряталась в том, как расступаются перед человеком, как замолкают разговоры при его приближении, как даже самые чванливые пэры склоняют голову чуть ниже, чем того требует этикет.
И она нашла его.
Лорд Аластер Блэквуд, граф Стерлинг, не стоял в центре зала. Он находился у стены, в тени массивной колонны, держа в руке бокал с виски, лед в котором, казалось, не таял от его прикосновения. Он не участвовал в общем разговоре, он наблюдал. В его фигуре была хищная неподвижность пантеры, затаившейся перед прыжком. Темные волосы с едва заметной сединой на висках, резкие, словно высеченные из камня черты лица, и глаза… Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя он даже не смотрел в ее сторону. Она видела его на литографии в досье, но ни одно изображение не передавало этой ауры холодной, сосредоточенной силы. Казимир говорил о нем как о «пауке в центре паутины». Сейчас Эвелина видела, что это неверное сравнение. Паук ждет, когда жертва попадется. Этот человек сам был охотником.
Леди Бошан, заметив направление ее взгляда, неодобрительно поджала губы.
– Граф Стерлинг. Держись от него подальше, дитя. Говорят, его сердце холоднее, чем дно Темзы в декабре. К тому же, он не танцует.
Идеально. Цель, которая не танцует, к которой не подобраться под предлогом светской любезности. Задача усложнялась, а значит, становилась интереснее.
Она позволила увести себя в круг молодых офицеров, чьи комплименты были столь же стандартны, как пуговицы на их мундирах. Она отвечала односложно, улыбалась уголками губ, но все ее существо было натянуто, как струна, обращенная в сторону той самой колонны. Она чувствовала его взгляд на себе задолго до того, как осмелилась поднять глаза. Он больше не смотрел на толпу. Он смотрел на нее. Не оценивающе, как другие мужчины, не с любопытством. Это был взгляд аналитика, изучающего неизвестный экземпляр под микроскопом. Он разбирал ее на части: осанку, холодность, едва заметное напряжение в плечах, которое выдавало ее чужеродность в этом мире.
И тогда он двинулся. Неспешно, с ленивой грацией, которая была обманчива, как тихая вода над омутом. Он прошел сквозь толпу, которая расступалась перед ним, словно вода перед килем корабля, и остановился прямо перед ней и ее растерянным кавалером.
– Прошу прощения, лейтенант, – его голос был низким, с бархатными нотками, но лишенным всякой теплоты. – Боюсь, вы должны уступить мне даму. Герцогиня настаивает, чтобы я исполнил свой долг перед обществом.
Молодой офицер побагровел, пролепетал что-то невразумительное и ретировался. Лорд Блэквуд протянул Эвелине руку в безупречно белой перчатке.
– Мадемуазель Вольская, не так ли? Весь Лондон шепчется о загадочной красавице с континента. Я счел своим долгом лично удостовериться в правдивости слухов.
Его пальцы, сомкнувшись на ее, оказались неожиданно теплыми и сильными. Она вложила свою руку в его, чувствуя себя так, словно добровольно ступила в капкан.
– Слухи, милорд, – ее голос прозвучал ровно, без единой дрогнувшей ноты, – часто бывают более занимательными, чем действительность. Боюсь, вы будете разочарованы.
– Разочарование – это роскошь, которую я редко себе позволяю, – он повел ее в центр зала как раз в тот момент, когда оркестр заиграл первые такты вальса. – Оно предполагает наличие предварительных ожиданий. А я предпочитаю иметь дело с фактами.
Его рука легла ей на талию, на то самое место, где корсет сжимал ее сильнее всего. Прикосновение было формальным, но властным. Они закружились в танце. Мир превратился в калейдоскоп размытых лиц, бликов света и шуршания платьев. Существовали только они двое, музыка и невысказанное напряжение между ними. Он вел уверенно, его шаги были точны и выверены, как ходы в шахматной партии.
– Вы сказали, что не танцуете, лорд Стерлинг, – проговорила она, глядя ему куда-то в область галстука. Смотреть в его глаза было слишком опасно.
– Я сказал, что не танцую. Я не говорил, что не умею. Есть разница между отсутствием способности и отсутствием желания. Сегодня, как видите, желание появилось.
Они сделали еще один круг. Ее тело двигалось автоматически, следуя за его ведением. Годы тренировок – не в бальных залах, а на тренировочных площадках, где учили падать, не ломая костей, и наносить удар, не выдавая намерения, – давали о себе знать. Она держала корпус идеально прямо, не позволяя себе ни на миллиметр прижаться к нему.
– Континент, – произнес он задумчиво, словно пробовал слово на вкус. – Такое широкое понятие. Париж? Вена? Или, может, что-то восточнее? В вашем акценте есть нотки, которые трудно отнести к Франции.
Это был первый укол, первая проверка ее легенды. Она была к этому готова.
– Моя семья много путешествовала, милорд. Мой акцент – это сувенир из тех мест, где мне довелось жить.
– А теперь вы в Лондоне. В поисках… чего, мадемуазель Вольская? Стабильности? Защиты, которую может дать доброе английское имя?
Его слова были облечены в форму светской любезности, но по сути являлись допросом. Он хотел знать ее мотивы, ее цену.
– Я ищу место, которое смогу назвать домом, – ответила она, вкладывая в голос ровно столько сиротливой печали, сколько требовалось. – Это такое странное желание для женщины?
Он усмехнулся, но глаза его остались холодными.
– Вовсе нет. Это самое распространенное желание. Странно то, что вы ищете его здесь, в этом аквариуме, где каждый готов съесть другого, лишь бы получить место поближе к кормушке. Вы не похожи на золотую рыбку, мадемуазель. Скорее на щуку, которая притворяется плотвой.