Маргарита Корвин – Бал под чёрным флагом (страница 3)

– Я выполняю задание, – отрезала она, и в ее голосе звякнул металл. – Мои чувства не имеют к нему отношения.

Казимир долго смотрел на нее, и Эвелине показалось, что он видит ее насквозь – и смятение после танца, и отчаянную клятву на балконе. Но он не стал давить. Вместо этого он пододвинул к ней тяжелую папку из грубого картона, перевязанную тесьмой.

– Это тебе. Все, что нам удалось собрать на него за последние пять лет. Читай внимательно. Не то, что там написано, а то, что между строк. Его привычки, его маршруты, его слабости. Мы должны найти его Ахиллесову пяту.

Эвелина взяла папку. Она была тяжелой, плотной, наполненной чужой жизнью, сведенной к отчетам и донесениям.

– Мне нужно больше, – сказала она, открывая папку. Верхний лист представлял собой подробную карту его лондонского особняка, начерченную от руки. – Разговоры на балах – это дым. Мне нужен доступ к его бумагам. К его кабинету.

Казимир кивнул, словно только этого и ждал.

– Именно. Это твой следующий шаг. Он заинтригован тобой. Используй это. Сделай так, чтобы он сам пригласил тебя в свой дом. Не как гостью на один вечер, а как… доверенное лицо. Как женщину, в присутствии которой он ослабит бдительность.

– Это может занять недели. Месяцы.

– У нас нет месяцев, – Казимир наклонился вперед, и его лицо оказалось в круге света. Теперь оно выглядело изможденным, почти фанатичным. – Колесо истории набирает ход. В Париже наши братья готовят акцию, которая заставит содрогнуться всю Европу. В Петербурге затягивают гайки. Здесь, в Лондоне, рабочие готовы выйти на улицы. Нам нужен катализатор. А Блэквуд – это тормоз. Он предвидит наши шаги, он думает на три хода вперед. Пока он на доске, наша игра под угрозой. Твоя задача – убрать эту фигуру. А для этого ты должна знать, как он мыслит. Его кабинет – это его мозг. Ты должна проникнуть в него.

Он говорил об этом так, как хирург говорит об ампутации. Никаких эмоций, лишь холодная необходимость. Но Эвелина вдруг почувствовала, как воздух в комнате сгустился, стал тяжелым для дыхания. Одно дело – соблазнять врага на светском рауте, вести с ним словесную дуэль. И совсем другое – вторгнуться в его личное пространство. Кабинет – это не просто комната с бумагами. Это святилище. Место, где человек снимает свою публичную маску. Это было нарушением неписаного закона, почти интимным насилием. И эта мысль вызвала в ней странное, тревожное чувство. Смесь отвращения и порочного любопытства.

– Я поняла, – сказала она, закрывая папку.

– Нет. Ты не поняла, – Казимир поднял руку, останавливая ее. – Ты думаешь, это просто шпионская игра. Флирт, украденные письма… Это не игра, Лина. Это война. И на войне бывают жертвы. Ты должна быть готова ко всему. Он попытается сломать тебя, использовать, перевербовать. Он будет искать твои слабости. Убедись, что у тебя их нет.

Он замолчал и посмотрел на ее руки, лежащие на папке. Руки аристократки, с тонкими пальцами и ухоженными ногтями.

– Помни, кто ты. Помни Варшаву. Помни фургон, увозивший твоих родителей в снежную пустоту. Он, Блэквуд, – один из тех, кто строит эти фургоны. Он – архитектор тюрьмы, в которой живет полмира. Его безупречный фрак сшит из страданий тысяч таких, как твои отец и мать. Каждый раз, когда будешь смотреть ему в глаза, видь за ними решетку.

Его слова были точны и безжалостны, как удар скальпеля в старую рану. Он всегда так делал. Когда чувствовал в ней малейшее колебание, он доставал из прошлого самый острый осколок и вонзал его поглубже. И это работало. Образ графа, мужчины с усталыми глазами, который говорил о щуках и золотых рыбках, начал меркнуть, уступая место безликому символу тирании.

– Я помню, – сказала она глухо.

– Хорошо. – Он откинулся назад, снова уходя в тень. – А теперь иди. Скоро рассвет. Тебе еще нужно успеть превратиться обратно в невинную сироту.

Эвелина поднялась. Папка под мышкой казалась куском свинца. В дверях она на миг обернулась.

– Казимир.

– Да?

– Что, если он… не пригласит меня? Что, если сегодняшний вечер был лишь мимолетной прихотью?

– Тогда, – в его голосе не было ни капли сочувствия, – ты заставишь его это сделать. Ты умна, Лина. Ты красива. Для них это единственное оружие, которое есть у женщины. Так используй его. Безжалостно. Как мы используем динамит.

Она вышла, не прощаясь, и снова окунулась в гул паба. Ничего не изменилось. Те же пьяные голоса, тот же кислый запах. Но теперь ей казалось, что все они – и пьяницы за столами, и она сама, и Казимир в своей каморке – лишь пешки в чьей-то огромной, непонятной игре. И цена этой миссии, цена, которую она должна будет заплатить, измерялась не только риском разоблачения. Она измерялась чем-то большим. Чем-то, что она рисковала потерять внутри себя.

Обратная дорога казалась длиннее. Туман сгустился, превратившись в холодный, моросящий дождь. Эвелина забрала свою накидку и, дождавшись редкого ночного кэба, вернулась в тишину и покой Мейфэра. Она вошла в дом через дверь для прислуги, поднялась по черной лестнице в свою комнату и заперлась.

Не раздеваясь, она села за маленький письменный стол и при свете единственной свечи открыла досье. Листы были заполнены убористым почерком и вырезками из газет. Биографические данные, сухие, как пыль: родился, учился в Оксфорде, служил в Индии, в Судане. Вышел в отставку после гибели младшего брата, Эдварда. Причина смерти – несчастный случай при обращении со взрывчатыми веществами. Краткая заметка из «Таймс» сообщала об этом без подробностей. Дальше шли отчеты агентов. Список клубов, которые он посещал. Имена людей, с которыми встречался. Расписание его дня, выверенное до минуты. Это был портрет машины, а не человека. Безупречного, эффективного механизма на службе Империи.

Но между строк, как и говорил Казимир, сквозило другое. Он никогда не посещал скачки, но держал двух лошадей и каждое утро совершал долгую прогулку в Гайд-парке, всегда один. Раз в месяц он инкогнито посещал приют для мальчиков в Бетнал-Грин, основанный на деньги его семьи. Он был искусным шахматистом и иногда играл по переписке с одним русским гроссмейстером.

Эти детали не вязались с образом безжалостного палача. Они создавали объем, глубину, делали его… человеком. И это было опаснее всего. Человека можно было понять. Понять – значит, простить. А прощение было роскошью, которую она, так же как и он разочарование, не могла себе позволить.

Она закрыла досье и спрятала его под половицей. Затем разделась, смыла с лица следы усталости и притворства и легла в холодную постель. Сон не шел. В голове звучали два голоса. Один – низкий, с бархатными нотками, говорил о щуках и золотых рыбках. Другой – сухой, как шелест бумаги, требовал помнить о тюремных решетках. И между этими двумя голосами она пыталась найти свой собственный, но он тонул в шуме их противоборства.

Утром, за завтраком, леди Бошан была в превосходном настроении.

– Вы произвели фурор, дитя мое! Сам лорд Стерлинг, этот ледяной истукан, удостоил вас танцем! Леди Абингтон чуть не подавилась своим парфе. Весь свет только об этом и говорит.

Эвелина изобразила смущенный румянец. Она взяла со стола перо и лист дорогой гербовой бумаги.

– Я, право, не знаю, что и думать, – пролепетала она, опуская глаза. – Он был так… настойчив. Я должна написать благодарственную записку герцогине за вчерашний вечер. Как вы думаете, будет ли уместно вскользь упомянуть о любезности графа? Просто из вежливости…

Леди Бошан просияла.

– Уместно? Дитя мое, это будет гениально!

Эвелина склонилась над листом. Ее рука с пером не дрожала. Она выводила изящные, округлые буквы, сплетая слова в вязкую, липкую сеть вежливых формулировок и тонких намеков. Первый узел был завязан. Паутина начала расти. И она, Эвелина, сидела в самом ее центре, ощущая себя одновременно и пауком, и первой мухой, попавшей в собственную ловушку.

Приглашение в змеиное гнездо

Дни после бала тянулись, словно нити расплавленного сахара, – блестящие, липкие и пустые. Эвелина оказалась в плену безупречной рутины, предписанной леди Бошан. Утренние визиты, дневные прогулки в парке под бдительным оком компаньонки, вечера за вышивкой или скучным романом в гостиной, где тиканье дедовских часов отмеряло не время, а степень удушья. Она играла свою роль с методичной точностью автоматона: улыбалась, когда положено, вставляла вежливые реплики, восхищалась акварелями хозяйских дочерей. Но под этой гладкой, отполированной поверхностью ее сознание работало с лихорадочной, холодной интенсивностью. Она ждала.

Это ожидание было пыткой, несравнимой с физической болью. Каждый стук в дверь, каждый скрип колес экипажа на улице заставлял внутренности стягиваться в тугой, ледяной узел. Она прокручивала в голове их танец с графом Стерлингом сотни раз, анализируя каждое слово, каждую паузу, каждый оттенок его взгляда. Была ли это просто игра скучающего аристократа, укол в самолюбие которого заставил его заметить ту, что держалась особняком? Или это было нечто большее – начало поединка, первый ход в партии, правила которой знала только одна сторона? Тишина была его ответом, и эта тишина была оглушительной, полной насмешки. Возможно, она переоценила свой эффект. Возможно, она была для него лишь мимолетным развлечением, уже забытым. Эта мысль была оскорбительнее и страшнее прямого обвинения.