Маргарита Колосова – Смотри на меня (страница 3)

— Деревня башкирская, что ли?

— Не особо. Я просто недалеко вырос. А вот на базе самой этой не был.

— Это вообще логично.

— Что за база у вас такая?

— Женская.

— Женская? Чисто для женщин, получается?

— Да, всё правильно.

— Мусульманская, что ли? Ох, ну до чего же мир докатился. Неверующий башкир и русская мусульманка.

— Да нет же, не мусульманская. Просто женская.

Ёлки за окном резко замедлились — колёса заскрипели по асфальту. Водитель пялился на Арину со смесью ужаса и недоверия, будто на пришельца, вышедшего на проезжую часть.

— Ё-моё! Вы что, из этих? — прошептал Азат. Я подумала, что у «Умай» странный и немного пугающий образ. Из кого «этих»? Колдуний? Сектанток? Приезжих?

— Из кого?

— Из феминисток? Как их там… Радфемок! Во! Читал я про таких. И рад — это нифига не от слова «радостные».

— Что? Нет! — страх и напряжение водителя оказались такими заразными, что я начала активно отнекиваться и размахивать руками. Я бы с радостью объяснила, что в феминизме нет ничего плохого, что все ему должны тем, что имеют, даже мужчины — но точно не посреди леса и не человеку, от которого я зависела прямо сейчас. Вдруг бы он не передумал, а уверился в своём мнении, — Я не феминистка. Боже, нет. Я вообще думала, вы скажете, что я из ведьм или ещё что похуже.

— А что плохого в ведьмах? У меня бабушка вон заговоры такие делала, что вся деревня к ней лечиться ходила, а не ко врачу. Мировая тётка была. Двоих детей одна вырастила и на ноги поставила. Но замуж так и не вышла, говорила, что ещё один рот не прокормит. С ведьмами всё понятно. Но вот феминисток я не видел пока.

— А вы точно из Еката?

— Говорю же, из деревни я — мы её ещё проезжать будем скоро. Поэтому и вожу сюда людей — хорошо знаю район, — Азат успокоился и уже вырулил с обочины на дорогу. — А вы точно не феминистка?

— Да. Но, кажется, вы знаете больше феминисток, чем думаете.

Когда машина снова начала набирать скорость, я поняла, что больше не могу держать голову прямо — сильно тянуло к окну. Так же опускались веки.

И вот, я уже ехала через лиственный лес — на дачу к Гришиным родителям. Деревья во всей стати ловят листьями солнце — на дорогу свет почти не добирается. Старая машина успокаивающе урчит, в семье её называли кошечкой. Гриша протягивает руку, чтобы положить мне на бедро. Вот-вот должен коснуться. Но ничего. Я смотрю вниз и не вижу руку. Она исчезает. Пальцев, кисти и запястья уже нет. Пустота поднимается всё выше и выше. Гриша широко улыбается. Улыбка тоже растворилась. Всё-таки он не Чеширский Кот. Исчез полностью. А машина едет дальше. Никто не жмёт на педали, не держит руль. Но она едет и едет. Чуть подскакивает на горках, меняет движение на поворотах. И мне бы испугаться. Но так спокойно.

Удар о боковое стекло.

— Бездорожье, сами понимаете, — рядом за рулём снова сидел Азат.

— Далеко ещё ехать?

— Минут 5 от силы. Деревню мою недавно проехали. Но ночью бы вы ничего и не увидели, да. Расталкивать не стал.

Мы свернули ещё глубже в лес. Обкатанное бездорожье сменилось колеёй, чуть темнеющее в траве под светом фар. Костяшки Азата побелели, но лицо было спокойным, как и раньше — с лёгкой ухмылкой.

— Вы уверены, что сюда?

— Да, — я глянула на навигатор и кивнула.

— Ваша база всё интереснее и интереснее.

Она появилась внезапно. Лес закончился широкой опушкой, перерастающей в поле. У самой границы между природными мирами ярко подсвечивался дом. Я с первого взгляда вспомнила монстра Франкенштейна. Спереди — деревянная избушка в два этажа. А сзади она переходила в трёхэтажное чёрное здание в скандинавском стиле с широкими окнами. Такие обычно называли финскими домами.

Территория вокруг базы очерчена невысоким, скорее — символическим, забором. Но в ночи за ним ничего не выделялось. Поэтому он манил скорее заглянуть, изучить, что же спрятано на участке.

Невидимая калитка тихо скрипнула, как на рассвете обычно кричат птицы, и ко мне вышла высокая, крупная женщина с мальчишеской стрижкой. Она куталась в светлый пушистый кардиган, опускающийся до колен, хотя на улице было очень тепло для часа перед рассветом. Я представляла Уральскую погоду совсем по-другому. Пока я, цепляясь за дверцу, чуть не падая, вылазила из машины, пытаясь доброжелательно улыбаться и не кряхтеть матом, Азат шумно вытаскивал мои рюкзак и чемодан с заднего сидения.

Женщина сначала прищурилась — за толстыми стёклами очков глаза выглядели неестественно большими, как в мультиках — а потом растянула губы в улыбке и зазывающие помахала.

— Я знала, что вы приедете к рассвету. Почти все из Москвы приезжают в это время — поэтому и не стала вас спрашивать, когда ждать, — голос обволакивал, притягивал на перину.

— Тогда хорошо, что я не взяла другие билеты.

— Рассвет — лучшее время для старта нового. Жизни, опыта, проекта. Мне нравится этот символизм. Меня зовут Майя. А это, — она обвела рукой здание за спиной. — Умай.

— Умай… Что-то знакомое, — вмешался Азат, приволокший чемодан.

— Возможно. Ну, что, Арина, пройдём? Я проведу коротенькую экскурсию. А утром уже посмотришь всё подробно.

— Вам помочь вещи занести?

— Мы не пускаем мужчин в Умай.

— Почему?

— Таковы правила.

— Да я только чемодан закину, чтобы женщине не тащить.

— Нельзя.

— Ага. Понял. Всё-таки радфемки. Арина, если захотите отсюда уехать или посмотреть окрестности, запишите мой телефон, — Азат продиктовал номер и, коротко попрощавшись, залез обратно в машину.

3.

Убаюкивающий самолёт и болтливый водитель — просто сон. Липкий и долгий бытовой кошмар. Обычно в таких сновидениях я часами бродила по офисному зданию в поисках нужного кабинета или подпрыгивала случайно — и никак не могла остановиться в полёте. В таких сновидениях не было монстров в шкафах, вампиров за углом и других понятных чудовищ. Только гипертрофированная реальность? с которой ничего нельзя было сделать.

Так и сейчас уставший от печали мозг родил долгую поездку с множеством пересадок, от которых нельзя было отказаться или откуда нельзя было сбежать. Тяжесть дальних путешествий — в их двойственной природе. Ты одновременно находишься в движении и ждёшь. Одновременно жив и мёртв. Между двумя мирами ты не принадлежишь ниодному из них. Бытовой ужас, который кажется бесконечным.

Но если вся поездка была ненастоящей, то почему я проснулась в чужой кровати? Грубое постельное бельё, собранное из разных комплектов, слишком мягкая подушка. Где я вообще была?

Наволочка в мелкий розовый цветок никогда бы не появилась в моей спальне, ведь есть однотонные, которые не могут надоесть своей пестротой. Тем более, Гриша не любил узоры. От любого орнамента, кроме строгой клетки, у него начинала болеть голова.

Вслед за постельным бельём взгляд уловил деревянные стены, низкий потолок и ещё одну кровать у противоположной стены — так же близко, как в детском лагере.

Одеяло напротив задвигалось и выплюнуло из себя взлохмаченную девушку. Её кудрявые волосы не доставали до плеч, зато почти закрывали лицо.

— О! Ты проснулась! Майя говорила, ты раньше обеда не встанешь, и просила тебя не будить. А ты, оказывается, ранняя пташка!

— Который час? — пробубнила я, зарываясь в подушку.

— Восемь. Скоро завтрак.

— Какой завтрак?

— Довольно неплохой обычно. Галя хорошо готовит, — девушка слишком радостно улыбалась. Я пригляделась к соседке по комнате. Та явно была на десяток лет младше, из-под кудрявых волос торчал острый носик с узкими очками. В тонких, как берёзовые побеги руках — потёртая тоненькая книга в тёмной обложке.

— Кто такая Галя?

— Одна из жительниц Умаи. Ты ещё с ней познакомишься.

— Хорошо.

— Может, даже прямо сейчас. Если, конечно, пойдёшь со всеми на завтрак.

— Тут так принято?

— Да. Приёмы пищи — по расписанию.

Я нащупала на кровати телефон. На экране светилось 6:05. Возмущённый стон получился громче, чем я планировала. В Москве я обычно раньше половины девятого не вставала. Но здесь моё тело слишком быстро перестроилось на Уральский часовой пояс. А вот часы я перевести забыла.

Тело было готово к подъёму, но бодрости я совсем не чувствовала — только потребность вылезти из кровати. Возможно, потому, что от засасывающих, как зыбучие пески, мягкостью матраса и подушки было слишком жарко. Возможно, потому, что я с детства ненавидела делить с кем-то комнату. Кроме Гриши, конечно.

За короткую беседу с соседкой я успела рассмотреть комнату. Та оказалась ещё меньше, чем на первый взгляд. Нас с соседкой разделяло два осторожных шага вдоль врезанного в брёвна деревянного неокрашенного окна. В ногах у кроватей стояли одинаковые строгие геометричные тумбочки. А потолок настолько низко нависал, что казалось, можно удариться головой, если неловко встать с кровати. Третью кровать — у входа — я заметила не сразу. На застиранном советском одеяле лежала голая подушка с торчащими перьями. Словно чью-то детскую постель вывернули наизнанку.