Маргарита Климова – За право мстить плачу любовью (страница 28)

Тим провёл пятернёй по тонкой спине, просчитал костяшками каждый позвонок, зарылся в волосы и его повело. Член нетерпеливо дёрнулся в трусах, яйца сжались в тугой комок, а тёплый выдох в области плеча не дал шансов остановиться. И не важно, что любимая ещё спит, проснётся на самом интересном и присоединится.

Тимур перекатил Рину на спину, провёл влажную дорожку языком по шее, лизнул сосок, засосал его в рот, карябая слегка зубами, спустился к животу, обвёл выемку пупка, раздвинул ножки и мазнул по горячим складочкам. Карина выгнулась, застонала, повела бёдрами навстречу ласкам, сладко выныривая из сна.

Тим не останавливался, лизал, всасывал, покусывал, бил точечно кончиком языка, удерживая одной рукой подёргивающиеся бёдра, а пальцами другой катал по кругу у входа во влагалище, ныряя быстрыми движениями внутрь и выныривая наружу.

Карина стонала в полную мощь, стискивала груди, теребила соски и изнывала в нетерпении. И если раньше она ждала от таких ласк взрыва, то сейчас Рина боялось его, боялась, что всё снова на её оргазме кончится.

– Если ты остановишься, я подам на развод, Тимур, – рыкнула Карина, разлетаясь на части и цепляясь в его волосы.

– Не остановлюсь, – пошло облизал блестящие от смазки губы. – Никогда не остановлюсь.

Подтянулся наверх, накрыл её собой и обрушился с голодным поцелуем на губы, одновременно входя на всю длину. Рина была до умопомрачения узкой, мягкой и влажной, сносящей своей бархатистостью оставшиеся капли разума. Глаза сдавило темнотой, разряды забегали по крови, облизывая позвонки, сползая по копчику вниз, простреливая мошонку мелкими покалываниями. Он знал, что в Рине будет охрененно, но не представлял, что так. Это как погружение на глубину, неконтролируемое схлопывание лёгких, шустрые пузырьки, прорывающиеся в мозг, и всё, что нужно, – сделать глубокий вдох и потеряться в толще воды.

Карина ощутила небольшую боль, которая стремительно перерастала в тепло, нагнетала давление и заполняла каждую клеточку организма. С каждым толчком горячие волны пробивали броню, накатывали, затапливали, смывали прошлое, зарождали новое, и это новое пыталось вырваться, охватить всё пространство, разметать её частицы во вселенной.

Она расслабилась, отпустила себя и взорвалась от обрушившегося оргазма, словно небо упало на землю, оставляя под собой размякшую, сырую тряпочку. Тим догнал её следом, с болью изливаясь и шипя, как от кипятка, пролившегося на плоть.

– Люблю тебя, Карина. Больше жизни люблю, – шептал, беспорядочно целуя расслабленное лицо. – Такая сладкая, горячая, нежная. Самое лучшее, что могло случиться в моей жизни.

Рина не могла выдавить и слова, сил осталось только блаженно улыбнуться, прильнуть к любимому и закрыть глаза. Она обязательно скажет ему завтра, и как любит, и как ей было хорошо, и как он дорог ей, дороже всего на свете.

А утром Тимур снова разбудил её ласками и любил неторопливо, тягуче и нежно. Рина плавилась, сгорала, снова плавилась и пульсировала в его руках. Сердце, как сумасшедшее, билось, пыталось выпрыгнуть через глотку, падало вниз живота и сплеталось ударами с его – большим и мужским.

– Дай мне пару месяцев, и я устрою тебе самое лучшее свадебное путешествие. Обещаю, – шумно дыша, произнёс Тимур.

– Я тебе верю, – тихо проговорила Карина, гладя мужа по груди и стараясь успокоить его взбесившееся дыхание.

Ближе к обеду молодые выбрались из постели, поели и поехали домой, обсуждая ремонт и переделки в квартире. В свой дом Карина возвращаться не захотела, слишком много горя перенесли его стены, слишком много впитали боли. Там всё напоминало о маме и жизни с Волковыми. У Тимура было спокойнее и роднее, а семейный уют и тепло они создадут, поменяв обшивку и мебель.

Попав домой, закрыв входную дверь, супруги Лемоховы-Карамышевы пропали на две недели для всех. Доставка еды, пара звонков родителям – всё, что ещё слабо соединяло их с окружающими. Им не нужен был никто. Для них существовали только они. Тимур ввёл Карину в мир секса, продемонстрировав, насколько это приятно, разбудив в жене жадность, раскрыв её для себя, а Рина с удовольствием раскрывалась, жадно впитывала новые ощущения, убитые когда-то двумя уродами. О них она вспомнила только раз, стоя под душем и глотая солёные слёзы. Столько времени она лелеяла свою боль, столько скручивалась в панцире, столько бинтовала повреждения вместо того, чтобы их лечить.

Эпилог

Выстрел, второй, третий. Жму плавно на курок, с удовольствием сжимая нагревшуюся от ладоней рукоять Бердыша. Перевожу короткий ствол на мишень слева, прицеливаюсь и равномерно пробиваю центральный круг крест на крест. Голова опустошается от мыслей, сознание плывёт в след пущенным пулям, касается разлинованного листа, облизывает его и возвращается обратно, уравновешивая и возвращая на землю.

Каждый раз сбегаю сюда, когда гормоны бунтуют и настроение начинает отскакивать от родных, болезненно задевая. Специфический запах раскалённого железа, точечная отдача, глухие хлопки, сглаженные толстыми наушниками, успокаивают получше симфонической музыки, релаксного шума воды и нежного массажа мужа.

Двадцать минут уединения, и я выбираюсь из подвала, довольно поглаживая живот. Ещё месяц назад могла проводить в тире до часа, но сейчас не выдерживает поясница, отекают ноги и кружится голова.

– Карина, любимая, ну что ты бегаешь в подвал? Две недели до родов, а ты оружие из рук не выпускаешь. Пожалей малыша. Он выстрелы слышит чаще, чем голос отца, – делано возмущается Тимур, обхватывая за расплывшуюся талию и прижимая к себе.

Первую годовщину нашей свадьбы мы встречали в родильном отделении, рожая нашего первенца. Ринат так спешил появиться на свет, что меня еле успели довезти до больницы, а мама Света прилетела с Ильёй и восьмимесячной Тонькой.

Как думаете, кто тогда плакал, лапая стекло бокса? Карамышев Айдар Тахирович, крепкий мужик, жёсткий бизнесмен, суровый татарин с железными яйцами. Он громко хлюпал носом, размазывал слёзы кулаком, не замечая ошарашенные взгляды охраны и медперсонала. Здоровые телохранители, привыкшие прикрывать своими телами босса, несколько дней ходили, подавленные увиденным, боялись смотреть в глаза и переговаривались шёпотом.

Сколько я ругалась со свёкром, просила не баловать Ринатика, дать расти ему самостоятельным, всё без толку. В первые месяцы доходило до маразма. Мало того, что мы не могли вырвать ребёнка из рук деда днём, так он умудрялся пробраться в детскую ночью, когда тот начинал кряхтеть и копошиться. Можно было списать на старческий маразм, но не в пятьдесят один год. Пришлось смириться с его одержимостью внуком, окончательно переехать в отчий дом и позволить целовать в попу будущего джигита.

Через полтора года мы поехали за Асланом в то же отделение и к тому же врачу – маме Свете. Она всю беременность ругала Тимура, переживая за меня, за обострённый токсикоз, за постоянную слабость и головокружение.

– Не мог подождать пару лет, дать восстановиться организму? – выговаривала ему каждый раз, как я сваливалась с низким давлением и головной болью.

Тимур краснел, смущался, стыдился, опускал глаза, а потом лежал со мной, гладил по спине, рукам, голове и просил прощения. Дурачок. Я счастлива была, нося второго сына, и с нетерпением ждала его появления на свет. Мама Света не отходила от меня в родовой восемнадцать часов, пока не приняла в свои руки маленький, сморщенный, горластый комочек. Аслан дался мне тяжело, а Тим так перенервничал, что боялся дотрагиваться до меня без презерватива целый год.

Свёкор же с рождением второго внука полностью вышел из бизнеса, передав дела сыну, и посвятил себя воспитанию мальчишек. Баловал их до двух лет, но после включил Карамышевскую твёрдость, делая из них настоящих мужиков.

Часто наблюдала с балкона за их пробежкой во дворе, и материнское сердце просило дочку. Через пять лет семейной жизни мама Света опять принимала роды. Малыш до конца отказывался показывать пол, и мы искренне верили, что родится девочка.

– Богатырь, – довольно воскликнула Света, держа карапуза за ножки вниз головой.

Расиф родился крупненьким – пять сто, пятьдесят шесть сантиметров. Теперь плакал Тимур, рассматривая этого щекана и не веря, что такой гигантер смог вылезти из меня. Расиф во всём был максималист. Если ел, то как пылесос, вытягивая молоко под чистую, если плакал, то слышал весь коттеджный посёлок, несмотря на приличную удалённость друг от друга, если шкодничал, то разрушения были грандиозными, за что он часто торчал в кабинете деда для профилактических бесед.

К трём годам он резко повзрослел, стал спокойнее, серьёзнее, научился распределять силу в играх с братьями и сверстниками, взял смешное шефство над старшими братьями и младшей Бороновой. Такое поведение вызывало общую улыбку и гордость взрослых Карамышевых, особенно деда. «Настоящий мужик! Наша порода, Карамышевская!» – любил повторять свёкор, ударяя кулаком по столу.

Знаете, как тяжело находиться круглые сутки в окружении сильных мужчин, и больших, и маленьких. Венера периодически пропадала в своей оранжерее, где могла побыть немного независимой, а я стала прятаться в тире, где ещё могу почувствовать себя сильной. Поначалу нас вылавливали из уединения и возвращали в мужской балаган, но потом смирились, дав чуть-чуть личной свободы.