Маргарита Кирова – Не произноси моё имя (страница 8)
На пороге стояла девушка с тёмной кожей, короткими кудрями и красной нитью вокруг запястья. В руках у неё была кружка, от которой пахло пряностями.
– Случайно.
– Жаль. Я надеялась, специально.
– Почему?
– Он дал мне ключ и сказал: «Южные имена всегда неудобны для каталога». Я не успела решить, оскорбиться или попросить его умереть ещё раз.
Я рассмеялась.
Неожиданно. Слишком громко.
Девушка улыбнулась.
– Тавита Фале. Твоя соседка, если ты не против людей, которые разговаривают во сне с покойной бабушкой.
– Эйра Вейн. Я, кажется, ломаю мёртвых служащих.
– Отлично. Будет весело.
Она вошла и поставила кружку на стол.
– Чай будешь?
– Что за чай?
– Плохой. Но горячий.
– Тогда буду.
Мы сидели на полу между чемоданами, пили плохой чай из одной кружки по очереди и делали вид, что это не странно. Тавита рассказывала, что на её острове мёртвые родственники участвуют в семейных ссорах активнее живых. Я рассказывала, что у нас в провинции некромантию называют преступлением против природы, а потом очень удивляются, когда дети с даром уезжают учиться туда, где за это дают стипендию.
– Ты приехала учиться тому, за что дома тебя бы прокляли? – спросила Тавита.
– Единственная стипендия, которую мне дали.
Пауза.
Она засмеялась.
– Нравишься.
– Быстро.
– Мёртвые учат не тратить время. Живые и так его тратят за всех.
Я почти сказала, что мёртвые ещё умеют оставлять живым слишком много работы.
Но не сказала.
В чемодане, под стопкой белья, лежало письмо матери. Я знала его наизусть, хотя прочитала только дважды.
«Эйра, я так рада, что у тебя получилось. Ты всегда была у меня тихой девочкой. С тобой рядом мне становилось спокойнее даже после смерти отца. Не теряй это. Людям рядом с тобой легче, и это редкий дар».
Мама писала это с любовью.
Я знала.
И всё равно письмо лежало в чемодане как маленький камень.
После отца в нашем доме все звуки стали слишком громкими. Чайник. Дверь. Соседская собака. Мамин плач за стеной. Мне было двенадцать, и я быстро поняла: если говорить тише, ходить мягче, не просить лишнего, не приносить плохих оценок, не злиться, не плакать при ней, маме становится легче. Она гладила меня по волосам и шептала: «С тобой спокойно, Эйра».
Тогда я считала это похвалой.
Потом привыкла.
Потом начала путать любовь с тем, что рядом со мной кому-то наконец не больно.
Я достала из бокового кармана чемодана старую медную заколку. Мамина. Когда-то она носила её каждый день, пока отец был жив. После похорон сняла и больше не надевала. Перед моим отъездом сунула мне в ладонь.
– Возьми. Мне спокойнее, когда что-то моё с тобой.
Я не спросила, спокойнее ей или мне.
Теперь заколка лежала на столе рядом с плохим чаем и выглядела совершенно чужой в академии, где даже мебель знала больше мёртвых, чем я.
– Ты чего? – спросила Тавита.
– Ничего.
– Это плохой ответ. Но первый день, прощаю.
Я спрятала заколку в ящик.
Тогда я ещё не знала, как опасно для меня слово «спокойнее».
Вечером нам выдали список чтения.
Он лежал на столе, когда я вернулась после ужина. Верхние позиции были ожидаемы: «Основы пороговой теории», «Этика призыва», «Исторические школы некромантической мысли». Ниже шли статьи.
Пять статей Квентина Блэка.
Я провела пальцем по датам публикаций.
Последняя – три года назад.
Предпоследняя – двенадцать.
Потом тридцать один.
Потом шестьдесят четыре.
Первая – восемьдесят два года назад.
Я пересчитала. Потом ещё раз. Может быть, это был другой Блэк. Отец, дед, основатель кафедры. Но инициалы совпадали. Область совпадала. Названия работ ссылались друг на друга одним авторским голосом.
За стеной Тавита что-то напевала себе под нос. В коридоре хлопнула дверь.
Я сидела над списком и думала о том, что человек не может публиковаться восемьдесят лет.
Потом вспомнила мужчину в ритуальном зале.
Его чёрные глаза.
Женский стон за дверью.
И то, как внутри меня стало тихо, когда он посмотрел.
Кажется, в моей жизни действительно должно было случиться что-то плохое.
Очень плохое.
И, что совсем глупо, мне уже хотелось узнать, какое.
ГЛАВА 2
Чужая тишина