Маргарита Кирова – Кофейня на краю пустоши (страница 3)

Потом вытерла нос рукавом и сказала:

– Ладно. Сначала найдём тряпку.

Глава 2. Трактир, который хотел умереть

Тряпка нашлась под стойкой.

Вернее, когда-то это могла быть тряпка. Сейчас серый комок напоминал мумию небольшого зверя и пах, будто им вытирали всё, включая последствия убийства. Вера подняла его двумя пальцами, вынесла к двери, открыла её на щель и выбросила в снег.

Снаружи что-то тут же зашуршало.

Вера закрыла дверь.

– Приятного аппетита, – сказала она.

Голос прозвучал громко в пустом зале.

Трактир был хуже, чем показалось сначала. В темноте грязь выглядела частью общей трагедии, но стоило Вере найти огарок свечи и разжечь его от странных углей в очаге, как трагедия обрела детали.

Пятна на полу. Засохшая грязь у порога. Липкая полоса на стойке, которую она решила пока считать разлитым пивом, потому что другие версии требовали слишком много душевных сил. Плесень в углу. Следы когтей на дверном косяке. Дохлая мышь под перевёрнутым табуретом.

Мышь была почти утешительной. Обычная. Маленькая. Мёртвая по понятным причинам.

– Ну хоть кто-то здесь вёл себя согласно жанру, – сказала Вера и пошла искать, во что её завернуть.

За стойкой обнаружился ящик. В нём лежали ржавый нож, три деревянные ложки, моток верёвки, два кривых гвоздя и кусок мыла цвета старого сала. Вера понюхала мыло, пожалела, что родилась с носом, но оставила. Ещё нашлась щётка с жёсткой щетиной. Ручка треснула, зато щетина держалась.

Это уже было имущество.

Дальше – вода.

Внутри трактира воды не было. Зато за задней дверью, после короткого коридора с провалившимися досками, обнаружился двор. Низкий забор. Колодец. Дровяной навес, почти пустой. И небо, в котором звёзды горели так ярко, будто их вымыли до костей.

Вера стояла у колодца и дышала паром.

Холод кусал щёки. Снег успел припорошить её кеды, совершенно непригодные для другого мира, зимы и конца света. На ней были джинсы, свитер, фартук и старый кардиган, в котором она обычно выходила к мусорным бакам. Никакого меча. Никаких сапог. Никакой врождённой магии, которая в приличных историях просыпалась в критический момент и решала хотя бы вопрос отопления.

На горизонте чернела крепость.

Она заметила её не сразу. Сначала решила, что это скала. Потом ветер сдвинул снеговую завесу, и в темноте проступили стены: широкие, грубые, с башнями, в которых горели редкие синие огни. Крепость стояла на каменном выступе, точно огромный зверь, лёгший грудью на край земли.

За ней начиналась пустошь.

Вера не знала, откуда поняла. Земля там была иной. Не заснеженной, не тёмной, не далёкой. Мёртвой. Даже ночью это чувствовалось. Ровная чёрная полоса, над которой не дрожала ни одна звезда.

– Великолепно, – сказала Вера. – Вид на кладбище размером с область. За такое обычно доплачивают.

Колодец оказался рабочим. Ведро – дырявым, но не безнадёжно. Вера дважды вытаскивала только полведра, пока сообразила заткнуть щель тряпкой, которую оторвала от нижнего края фартука. Вода была ледяная, прозрачная, с металлическим вкусом. Она принесла первое ведро внутрь, потом второе, потом третье.

К четвёртому руки перестали слушаться.

К пятому она начала злиться.

Злость помогала.

Паника хотела уложить её на пол, свернуть клубком и заставить ждать, пока кто-нибудь взрослый всё решит. Злость сама была взрослой. Злость говорила: пол грязный, лежать негде.

Вера выбрала участок у стойки и начала тереть.

Щётка скребла дерево с таким звуком, будто трактир возражал против воскрешения. Вода быстро стала чёрной. Под грязью обнаружились доски: тёмные, крепкие, с глубокими порезами. Кто-то когда-то любил это место достаточно, чтобы сделать стойку из хорошего дерева. Потом кто-то другой позволил ему гнить.

– Я тебя понимаю, – сказала Вера стойке. – Но это не повод распускаться.

К утру она отмыла кусок пола размером с коврик у входа, вытащила три ведра мусора, нашла мешок странной серой крупы, связку засохших трав и деревянную кружку без ручки. Ещё она обнаружила лестницу наверх, но туда пока не пошла. Всякая женщина с остатками рассудка знает: если ты попала в заброшенный трактир у мёртвой пустоши, на чердак или второй этаж идут после того, как найдут оружие, союзников или хотя бы нормальные ботинки.

Оружием мог считаться ржавый нож.

Союзников не было.

Ботинки оставались мечтой.

Когда в дверь постучали, Вера как раз пыталась развести огонь в очаге. С первого раза не вышло. Со второго тоже. К третьему она была готова заключить сделку с кем угодно, лишь бы угли признали её право на тепло.

Стук повторился.

Не робкий. Не вежливый. Три удара кулаком.

Вера взяла нож.

Пожалела, что он такой ржавый.

Пожалела, что не ходила на курсы самообороны, когда подруга звала.

Пожалела, что в целом была человеком, который в случае нападения мог разве что очень выразительно попросить не пачкать пол.

– Кто там? – крикнула она.

За дверью наступила пауза.

Потом мужской голос сказал:

– Открывай, пока мы не решили, что внутри мёртвяк.

– А мёртвяки обычно открывают?

Снаружи кто-то хмыкнул.

– Не такие разговорчивые.

Вера подошла к двери, но засов не сняла.

– Представьтесь.

– Что?

– Назовите себя. У меня здесь заведение, а не проходной двор.

Вторая пауза была длиннее.

Потом другой голос, моложе, почти весёлый, сказал:

– Да она живая.

– Пока не факт, – проворчал первый. – Живые тоже бывают дурные.

Вера приоткрыла дверь на ширину ладони.

На пороге стояли двое.

Оба в кожаных куртках с металлическими пластинами, в тёмных плащах, с мечами у пояса. Настоящими мечами. Не декоративными, не сувенирными. Один был широкоплечий, бородатый, лет пятидесяти, с носом, который ломали не меньше двух раз. Второй – молодой, рыжий, с веснушками и глазами человека, который ещё не научился не смотреть на мир с любопытством.

Оба уставились на неё.

На фартук.

На кеды.

На нож в её руке.