Маргарита Дюжева – Зачем нам любовь. Том 2 (страница 35)
Меня трясло от волнения, а Марат держал меня за руку, едва заметно водя большим пальцем по тыльной стороне ладони.
— Мы все успеваем. Выдыхай.
— Пытаюсь.
— Как приземлишься — позвони. И как только появятся новости от врачей тоже звони. В любое время. Особенно если потребуется какая-то помощь. Поняла?
— Д…да… — простучала я зубами, глядя на светящееся табло в поисках номера нужной стойки на регистрацию.
— Не волнуйся. Все будет хорошо. Я уверен.
— Угу, — это все, на что я была способна.
Видя, что я немного не в адеквате, Марат притянул меня к себе и поцеловал. По моим венам тут же растеклось его тепло, утихомиривая тот шторм, что бушевал внутри.
— На нас смотрят, — прошептала я, спустя пару минут.
— Да и плевать, — так же шепотом ответил.
Дальше все шло по привычному сценарию. Регистрация на рейс, проход через паспортный контроль, поиск выхода на посадку, тревожное ожидание на неудобном кресле.
Я сгорала от нетерпения и одновременно с этим страшилась предстоящего путешествия, и чтобы хоть как-то успокоиться достала телефон. Написала мужу:
Он тут же ответил
Мысль о том, что Марат еще не уехал и находится где-то на территории аэропорта дарила ощущение, что я не одна.
Хотя почему ощущение? Я и на самом деле была не одна, с того самого момента, как познакомилась с будущим мужем. Он с первой встречи так прочно врезался в мою жизнь, что я уже не могла представить ее без него.
До объявления посадки оставались считанные минуты, но вместо того, чтобы убрать этот несчастный телефон, я, повинуясь какому-то нелепому внутреннему порыву, снова заглянула в соцсеть.
И там меня ждала очередная «прекрасная» жизнеутверждающая фотография со страницы Альбины. Она сама себя сфотографировала в зеркале. И вроде ничего криминального, если не считать футболки. Точно такой же, как у Марата.
Ну и подпись, как всегда, добавила огонька: «Какой же это кайф, когда на полках появляются его вещи. М-м-м-м… Еще хранит его тепло»
Я попыталась вспомнить, когда последний раз видела такую футболку. Вроде на той неделе? Или раньше? А сегодня ночью, когда я второпях собиралась, она была в шкафу?
— Объявляется посадка на рейс… — механический голос заставил вздрогнуть.
Взяв сумку, я направилась следом за остальными пассажирами к нужным воротам. Спустя почти час, чуть задержавшись на взлетной полосе, самолет с мощным ревом оторвался от земли.
Я сидела, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и смотрела, как внизу проплывает родной город, с его огнями, улицами и проблемами, и думала о том, как жаль, что нет возможности проверить дома ли эта несчастная футболка. Она наверняка лежит в шкафу, в той стопке, куда я ее определила. Мне бы просто увидеть ее хоть краем глаза и успокоиться…
Глава 16
Дальше был непростой период.
— Она борется, — сообщил врач, когда я примчалась в клинику прямиком с самолета, — и сейчас подошла к той грани, после которой может случится что угодно. Мы надеемся на качественный прорыв, но надо понимать, что возможны и менее благоприятные исходы.
— Я все понимаю. Что требуется от меня?
— Ничего. Просто быть рядом.
Меня поселили в небольшой, но уютной гостевой комнате с видом на заснеженный парк, обеспечили необходимым. Ремизов позаботился о том, чтобы к моему приезду было все готово, и я ни в чем не нуждалась. Я чувствовала его поддержку даже на расстоянии и это было важнее любых слов.
Чуть позже мне разрешили навестить мать и все остальное окончательно отступило на задний план. Весь мой мир теперь сконцентрировался в ее палате.
Она, как и прежде, лежала под белым покрывалом, опутанная проводами, которые тянулись от нее к непрерывно пикающим приборам. Однако что-то неуловимо изменилось.
Может, стала чуть меньше восковая бледность кожи. Или чуть иначе лежала рука — не безвольно, а с едва заметным, призрачным намеком на напряжение. Или ресницы дрожали так, будто глаза вот-вот распахнутся.
А может все дело в том, что в палате больше не было того опустошающего ощущения безнадежности?
— Привет, мам, — прошептала я, присаживаясь на край кровати. Боясь навредить, я аккуратно взяла худую, полупрозрачную руку в свои ладони, — Как твои дела? Врач сказал, что ты идешь на поправку и скоро мы с тобой увидимся, — от волнения голос сел, и жгучие слезы подступили к глазам. Я заморгала быстро-быстро, пытаясь справиться с внезапным наплывом сентиментальности и сипло продолжила, — Знаешь, сегодня на улице ветрено. Вроде и не холодно, но пробирает до костей. Зато на небе ни одного облачка, но к вечеру снова обещали снег…
Я говорила, не останавливаясь. Рассказывала про работу, про Ремизова, про то, что никак не избавлюсь от призрака Альбины. Поведала про то, что у нас не получилось с малышом, но прогнозы хорошие и весной будем пробовать снова. Рассказывала про брата, который теперь далеко-далеко и больше никогда не появится на нашем горизонте…
Так прошла неделя. Прежняя унылая тревога и неуверенность превратилась в жгучее нетерпение. С замирающим от волнения сердцем, я каждое утро я приходила в палату и проводила там большую часть дня, тревожно прислушиваясь к словам медиков:
— Реакции на болевые стимулы стабильны.
— Продолжаем стимулирующую терапию.
— ЭЭГ показывает всплески альфа-ритма.
Слова подпитывали хрупкую надежду, делая ее прочнее с каждым днем. Я ловила себя, что не просто жду пробуждения, а предвкушаю его. Жадно, всей душой. Думала, а что, если это произойдет сегодня? Прямо сейчас?
Я боялась лишний раз отойти от койки и пропустить тот момент, когда она придет в себя. Это ожидание было мучительным и в то же время нестерпимо сладким.
Давай, мам. Ты же знаешь, как сильно я тебя жду.
Вечерами, возвращаясь в комнату такой усталой, будто весь день махала кайлом в забое, я звонила Ремизову и подпитывалась его неиссякаемой энергией.
Он неизменно спрашивал:
— Как мама?
— С виду все так же, но врачи в один голос утверждают, что динамика положительная, и что мы уже на пороге. Уже вот-вот…Я чувствую это.
— Позвони мне сразу, как это произойдет.
Дальше мы болтали о всяких глупостях. Я рассказывала о том, как проходит мой день в клинике, а Марат обо всем подряд. О работе, о том, что случайно столкнулись с Седовым о том, что спалил кастрюлю с супом, потому что засмотрелся на что-то в телефоне. О том, что у него теперь есть постоянный компаньон для утренних пробежек — бездомный пес с черной отметиной на ухе. Он каждый раз провожает Ремизова до дома, а тот покупает ему пакетики с кормом. Рассказывал о том, что его родители очень за нас волнуются и передают привет, а еще о том, что он забывает поливать цветы и к моему возвращению они скорее всего превратятся в икебану.
После разговора, я откладывала трубку и долго сидела у окна, с рассеянной улыбкой глядя на парк, утопающий в зимних сумерках. В груди было тепло и неотвратимо крепло чувство, что скоро все наладится. Что мама откроет глаза, что ее реабилитация пройдет успешно. Что я вернусь домой к мужу и у нас все будет хорошо. Что проблемы, которые роились вокруг нашей семьи наконец исчезнут, и мы сможем идти дальше рука об руку.
Я не просто в это верила, я этим жила. Хватит уже по-сложному и через преодоление, пора по-простому, с высоко поднятой головой и легким сердцем.
Перед сном мы с Ремизовым вели бодрую переписку. Присылали друг другу котиков и дурацкие картинки. В конце я неизменно писала ему:
А он отвечал:
Его слова неизменно отзывались теплом в сердце, и я засыпала с улыбкой на губах и уверенностью в том, что завтра все будет еще лучше, чем сегодня.
А потом мама очнулась…
Не подозревая об этом, я пришла как обычно к десяти утра и, обнаружив в палате целую толпу докторов, испугалась.
Чуть в обморок не упала, решив, что что-то случилось, что все плохо, а потом увидела, как она открывает глаза и медленно моргает.
— Мама, — беззвучно прошептала я, в миг растеряв весь свой голос.
Один из врачей заметил мое присутствие и взглядом указал на стул в стороне, приказывая сесть и не путаться под ногами.
Пока я шла к этому несчастному стулу, во всем теле разливалась непередаваемая слабость. Я чувствовала себя игрушкой, у которой внезапно села батарейка, едва тлеющим фитилем свечи.
Вместо ожидаемого облегчения и радости, первым чувством, проклюнувшимся через пелену растерянности, было неверие и страх. Я испугалась, что сплю, что мне это мерещится. И проснувшись, обнаружу себя возле больничной койки, погруженной в угнетающую тишину.
Однако время шло, а я не просыпалась. Врачи все так же были в палате, проводили обследование, а мама, хоть и молчала, но продолжала оставаться в сознании.
И постепенно сердце разгонялось все быстрее и быстрее, в ушах звенело.