Маргарита Дюжева – Зачем нам любовь. Том 2 (страница 19)

Я работала как заведенная, словно у меня фитиль в одном месте горел. Была настолько деятельной, что Роман начал на меня странно поглядывать. Даже поинтересовался:

— Все в порядке?

И я, натянутая как струна, с неестественной, вымученной улыбкой ответила:

— В полнейшем.

Осталось только убедить себя в том, что мне просто приснилось утреннее послание. Да именно так. Почудилось. Из-за недосыпа.

Увы, фантазии и самовнушение не имели ничего общего с реальностью.

Когда все было закончено, и мы с Романом ехали обратно в офис, я почувствовала, как в сумке дергается мобильник.

Где-то на задворках кольнула мысль «не смотри», но прежде, чем я успела ее осознать, телефон уже был в моих руках, а палец на кнопке «просмотр».

Еще один незнакомый номер. В этот раз без слов. Но зато с фотографией.

На ней Марат, а верхом на нем жгучая брюнетка с длинными ресницами и сочными, словно малина, губами. Рубашка мужа была расстегнута, пояс брюк тоже. И женская рука с длинными алыми когтями по-хозяйски лежала на мускулистой груди.

Что я в этот момент почувствовала?

Ничего

Хотя вру. Я почувствовала недоумение.

Потому что ожидала увидеть Марата с Альбиной. В пикантной позе полуголыми, в интимной обстановке. Ну или на крайний случай в кафе, сидящими друг на против друга с томной поволокой в глазах, или в парке, бредущими за руку по осенней аллее.

Но никак не с девицей, сошедшей с журнала для больших мальчиков.

Нет, Марат, конечно, красавец, и такие особы с удовольствием бы поелозили у него на коленях, но все равно как-то неправильно.

Я продолжала рассматривать фотографию, растерянно потирая бровь, и напрочь отключившись от внешнего мира. За что и поплатилась

Седову, который все это время что-то говорил, надоело общаться с пустотой, и он просто взял и совершенно наглым образом выдернул телефон у меня из рук.

— Эй! — возмутилась я, но было уже поздно.

— Чем таким занят мой сотрудник в рабочее время, что игнорирует слова начальника? — и взгляд бессовестный на экран, — Твою ж мать…

Он аж по тормозам ударил и, скрипнув шинами по мокрой дороге, выскочил на обочину. Там остановился, выдохнул. Потер глаза и снова посмотрел на экран, который еще не успел погаснуть и демонстрировал во всей красе рельефы Маратовского пресса.

— Это что?

— Хороший вопрос, — я забрала телефон и, приблизив изображение, продолжила рассматривать.

— Откуда у тебя?

— Прислал доброжелатель…ница.

— Если ты про Альбину, то это точно не она, — он решительно мотнул головой, — она бы прислала фотографии со своим участием. И всеми силами изображала бы из себя трогательную и очень счастливую овцу.

Он озвучил то, о чем я думала сама, но от этого не легче. Телефон с моих руках казался неподъемным и жег пальцы.

И в то же время не было ни слез, ни истерики, ни веры в то, что все это правда.

— Что думаешь по этому поводу? — глухо спросила у Романа.

— Ну… — замялся он, снова глянув на изображение, — это… как-то….

— Нелепо?

— Мягко сказано. Но да, пусть будет нелепо.

— А если Марат и правда вот с такой? Дома примерный семьянин, а как только вырывается на свободу, так все, идет в полный отрыв. И там чем губастее и сисястее, тем лучше?

Седов снова покачал головой:

— Он не святой. И никогда им не был. И по молодости мы такие марафоны с девочками устраивали, что странно как выжили. Но вот это, — указал взглядом на погасший экран мобильника, — это не в его стиле. У него нет тяги к силиконовым титькам и вареникам в пол лица. Его не прельщала вульгарная доступность.

Несмотря на разлад и то, что их пути разошлись, Роман защищал Марата.

Почему-то это успокаивало и грело. Мои тараканы, которые уже начали выползать на поверхность, столкнувшись с непоколебимой уверенностью Седова в бывшем друге, успокаивались и снова прятались по норам.

— Не тот это человек, чтобы имея семью, с койки на койку прыгать и всякое барахло подбирать. К тому же я видел, как он на тебя смотрел на юбилее Ольги Степановны.

— И как он смотрел?

— Так, как никогда не смотрел на Альбину. По-настоящему, душой, а не как восторженный баран на блестящую погремушку.

— Какое интересное сравнение, — невесело усмехнулась я

— Я серьезно, Есения. Не стал бы он вести себя настолько по-скотски.

— Вы много лет не общались…

— Неважно сколько мы не общались. Суть не меняется.

Он говорил совершенно твердо, без капли сомнений, попадая в унисон с моими собственными мыслями.

И да, если отбросить колючие мурашки, бегающие по рукам и ногам, проигнорировать мелкую дрожь в животе и вполне обоснованную ревность, вспыхивающую при взгляде на фривольную картинку, я была уверена в Марате. И в том, что происки недоброжелателей не имели ничего общего с реальностью.

Но, конечно, неприятно. Так неприятно, что хочется выкинуть телефон в окно и вымыть руки с мылом. А заодно умыться, и по возможности обнулить последние пять минут воспоминаний.

Сдавленно кашлянув, я закинула мобильник в сумку:

— Поехали.

Роман проигнорировал мои слова. Вместо этого развернулся ко мне в пол-оборота и, облокотившись левой рукой на руль, спросил:

— Как ты собираешься поступить с этим дерьмом? — и тут же, нахмурившись, добавил, — давай только без резких действий. Не стоит рубить с плеча, и делать то, о чем потом непременно пожалеешь…

— Я просто спрошу у Ремизова.

Седов подозрительно замолчал. Уставился на меня так, будто ждал подвоха. И не дождавшись, серьезно произнес:

— Ты умница, Есь. Не надо усложнять там, где можно решить словами.

— Поехали уже, — взмолилась я, — пока у меня не угасла решимость во всем этом разобраться.

Машина плавно выкатила с обочины на проезжую часть и встроилась в автомобильный поток.

Седов молчал всю дорогу, а когда подъехали к офису, строго сказал:

— На сегодня свободна.

— Но еще только три…

— Иди и разбирайся с мужем.

— Но…

— А-то уволю!

Я натянуто рассмеялась.

Все-таки есть что-то особенное в мужской дружбе и манере успокаивать. Какая-то своя прелесть и обаяние.

— Спасибо.