Маргарита Дюжева – Призрак дождя (страница 20)

— Так ведь болею, — я выразительно шмыгнула носом.

— Пфф, все когда-то белеют. Это не повод для грусти, а на тебя будто лица нет.

Пришлось нехотя признаваться:

— Я с хозяином поругалась.

— Когда только успела? — она всплеснула руками, — полдня со мной провела, а полдня проспала.

Обида все еще кипела внутри, и мне страсть как захотелось поделиться:

— Когда ты отправила меня за Беном-младшим, я ушла куда-то не туда, — язык не повернулся сказать, что ее немой сын меня подставил, отправив на драконий погост, — меня занесло в какой-то странное место со статуями.

Услышав эти слова, она испуганно прижала руку к груди:

— Ах, ты непутевая! Предупреждала ведь, что нельзя туда, что хозяин лютует, если посторонние в каменный парк суются!

— Я забыла об этом, — виновато опустила взгляд, — зашла, засмотрелась…

— Надеюсь, не трогала ничего?

Сжалась еще больше и гнусаво призналась:

— Трогала.

— Ох, ты ж…

— Шар какой-то. На жемчужину похожий. За это и получила. Эйс налетел на меня и отшвырнул, так что упала, — я потерла ноющее плечо, — а потом кричал на меня и прогнал, потому что с жемчужиной что-то случилось.

— Хорошо, что не убил, — просипела Роззи и, прикрыв глаза ладонью, покачала головой, — что же ты натворила, девочка.

— Да я просто потрогала. Немного…а оно вон как обернулось, — всхлипнула я.

— Ладно, не плачь. Сделанного уже не воротить, — криво улыбнулась она, — теперь только надеяться, что ничего не произойдет и не изменится. Дай плечо посмотрю.

Я спустила ткань, оголяя ушиб.

— Синяк будет огромный, и грязь могла в царапины попасть. Надо промыть и обработать.

— Уже мыла.

Роззи отмахнулась:

— Плохо мыла, раз до сих пор красное и болит.

По решительному блеску глаз я поняла, что спорить с ней бесполезно. Она оставила меня в комнате буквально на десять минут, а потом вернулась с полотенцами, бинтами и баночками, полными целебных снадобий.

Началось все в ванны. Роззи щедро плеснула настойки, отчего вода приобрела хвойный цвет и аромат. Меня заставили сначала отмокать до такой степени, кожа покраснела и сморщилась, а потом драить себя ядреным дегтярным мылом и жесткой мочалкой.

— После него ни одна зараза не уцелеет, — убежденно приговаривала Роззи, подсовывая мне коричневые вонючие обмылки, — все смоется!

После таких водных процедур кожа действительно скрипела, но дотошной экономке этого было мало. Обмотав пушистым полотенцем, она усадила меня на стул и принялась лечить дальше.

— Вот это поможет убрать боль и быстрее восстановить кожу, — она щедро подцепила из банки полупрозрачную кашицу и нанесла на мое плечо.

Что тут началось! Будто раскаленным железом прижгли! Я дернулась и чуть не взвыла во весь голос, а она принялась обмахивать больное место и дуть, так активно, что вся покраснела и запыхалась.

Да еще вонь стояла такая, что резало глаза.

— Что это за дрянь такая? — промычала, смаргивая едкие слезы и зажимая нос пальцами.

— Мазь из сивушника, — Роззи закашлялась, — по специальному рецепту моей бабушки.

Не знаю, что там за бабушка такая веселая была, и сколько при таком лечении жили ее внуки, но мне самой было очень дурно. Плечо жгло, горло щипало, глаза разъедало. Роззи стояла надо мной и старательно делали вид, что все в порядке, а у самой по щекам бежали слезы.

Легче стало только когда чудо-мазь полностью впиталась. И вонь стала не такой ядреной, и жечь перестало. На смену жжению пришла смиренная прохлада, и кожа потеряла в том месте чувствительность.

— Я же говорила, что поможет, — просипела экономка и потянулась за второй банкой. — А это, чтобы синяк быстрее прошел.

— Плевать на синяк. Пусть будет.

В свете последних событий, заполонивших мою жизнь, синяк вообще не казался проблемой, но Роззи была непреклонна.

— Негоже молодой красивой девушке ходить с подбитым боком, будто забулдыге подзаборной.

Забулдыгой быть не хотелось, да и мазь выглядела безобидной – телесного цвета, с запахом фиалок – поэтому я согласилась. Зажмурилась на всякий случай и губы закусила – вдруг захочется поорать, но ничего не почувствовала.

Снадобье ложилось ровным слоем и впитывалось, моментально убирая красноту и припухлость.

— Вот видишь? Как новая. Несколько дней еще помажем и следа не останется, — с довольным видом Роззи закрутила крышку на баночке, — а теперь спать. У тебя глаза слипаются.

Как всегда, она была права. После ванны и лечения я мечтала только об одном – забраться под одеяло и уснуть.

Но когда Роззи ушла и в комнате погас свет, сон не спешил принимать меня в свои объятия. Я лежала и вспоминала, как ярился Эйс, застав меня в парке каменных драконов. Обвинял в том, что я испортила таинственную жемчужину, но сколько бы я ни думала об этом, чувства вины так и не приходило. Наоборот, зрела уверенность, что все я сделала правильно, сделала так, как надо.

Вот только для кого надо – не понятно.

Глава 9

Эйс

Я провел в парке весь день, вечер и большую часть ночи. Смотрел на жемчужину, оскверненную чужими прикосновениями и, затаив дыхание, ждал худшего. Ее пульсация стала другой, не размеренной и тихой, как прежде, а отрывистой, сбивчивой. Она то мерцала отчаянно быстро, как огонек свечи на ветру, то замирала, и когда у меня уже готово было оборваться в груди, снова подавала признаки жизни.

Девчонка эта, будь она неладна! Как посмела сунуться в святую святых и хватать то, что ей не принадлежало?

Я был готов ее разорвать в тот момент, когда увидел возле жемчужины. Она трогала ее! Последнюю надежду нашего рода! Как простую безделицу, как игрушку!

Когда увидел отпечатки – в голове помутилось. В груди зазвенела и лопнула натянутая до предела струна, своим звоном вторя бушующей непогоде. Я будто истощился, превратился в тень самого себя и едва не рассыпался на осколки. Тонул и не мог сделать вдох, лишь глухо повторял сквозь стиснутые зубы:

— Не смей угасать!

Она и не угасала, но кроваво-бордовые очертания девичьих ладней расплывались, постепенно захватывая всю поверхность. Жемчужина, которая еще утром пленила молочно-белым перламутром и серебряными искрами, с каждым мгновением все больше напоминала каплю крови. Живую, испуганную, трепещущую.

Я не знал, как исправить ситуацию. Не знал, что предпринять. В книгах рода Рейнер ни слова не было о том, что делать, если посторонний опорочит своим прикосновением древний артефакт, ни слова не было о том, как убрать багрянец и вернуть прежний размеренный блеск.

Испытывая лютую беспомощность, я приложил свои ладони, поверх чужих отпечатков. Они обжигали, проедали насквозь, вызывали шторм в душе, смятение и мучительную боль, будто кто-то пытался сломать ребра, раздвинуть грудную клетку и выдрать сердце. В какой-то момент становилось совсем плохо, и я чуть не падал, но жемчужину из рук не выпускал. Учился дышать заново, и каждый вдох раскаленной лавой падал в измученные легкие. Кровавая пелена застилала глаза, и я снова учился видеть, подмечая мельчайшие детали и трещины на драконьей морде, недовольно хмурящейся на меня. Пришлось даже учиться управлять своим телом, потому что в какой-то момент накатила слабость, и ноги превратились в мягкую глину.

Меня тянуло, ломало, против воли выворачивало наизнанку, а я все также твердил:

— Не смей угасать

Если эта жемчужина умрет, то от нашего рода ничего не останется. Какой толк в богатстве и землях, если часть души навсегда покинет нас? Десять поколений не зная неба, не чувствуя сил, не имея возможности стать теми, кто мы есть на самом деле. Десять поколений беспроглядной тьмы, все глубже утягивающей на дно. Десять поколений измученной надежды. И я последний… Тот, кто еще может.

А тут девчонка эта бестолковая, как призрак восставшая из волн Седого моря. Зачем только появилась здесь? Что бы ускорить конец? Избавить от ненужных надежд?

При мыслях о ней внутри кипело, и я не мог ничего разобрать в этом бурлящем месиве. Неожиданно сложно, невероятно больно. Неправильно. Я готов был убить ее за то, что натворила, и сам себе хотел перегрызть горло за то, что напугал, за тот ее взгляд, в котором плескался ужас. Я ведь едва сдержалась, чтобы не пойти следом за ней. Что-то толкало вперед с неумолимой силой, но я не мог оставить жемчужину без присмотра. Казалось, что стоит мне только отвернуться, и наступит непоправимое.

Полегчало только к ночи. Я почувствовал, как слабеет болезненная тяга в груди, и капкан, сжимающий сердце, медленно разжимается. Тревога, гнавшая неизвестно куда тоже начала утихать.

Только тогда я выпустил жемчужину из своих рук. Она по-прежнему была темной, и контуры ладоней никуда не делись. Держи не держи – я бессилен что-то исправить, оставалось только уповать на судьбу, и на то, что цвет не влияет на суть.

Я чувствовал себя настолько измученным, что, когда шел к себе, мотался из стороны в сторону, будто в придорожной корчме накатил пару кружек зеленого эля и не удосужился закусить. Ввалился в свою комнату и упал на кровать, заснув прежде, чем голова коснулась подушки.

На следующий день меня разбудила вездесущая Роззи. Она выглядела встревоженной и настолько уставшей, будто не спала всю ночь.

— Хозяин, в порядке ли все? — спросила, обеспокоенно заглядывая в глаза. — Уже за полдень, а вы так и не спустились. На завтрак не пришли.