Маргарита Андреева – Симфония чувств (СИ) (страница 149)
Маргарита провела трясущейся рукой по своим волосам цвета темного горького шоколада — Джон так любил её длинные волосы… А теперь какой в этом смысл? Она никому больше не позволит прикоснуться ни к своим волосам, ни к своему телу.
На глаза ей попались маникюрные ножницы, и она с каким-то маниакальным упорством принялась остригать ими свои волосы, совершенно не заботясь о конечном результате. Слезы на влажных ресницах делали взгляд мутным и мешали ясно видеть. Появившись на кухне перед изумленными домочадцами в столь непрезентабельном виде с плачевным результатом своего нервного приступа на голове, Маргарита, казалось, не замечала их вопросительных взглядов.
— Господи, дочка, что за вид у тебя? — мать провела по короткому ежику темных волос на голове дочери, это все, что теперь осталось от некогда шикарных каштановых локонов, которыми так гордилась Маргарита, — И в таком вот виде ты собираешься выйти на улицу?
— Мне все равно, — отрешенно буркнула девушка и опустила голову, пряча воспаленные красные глаза.
Впервые за более, чем девятнадцать лет своего материнства, Валентина подняла руку на дочь и вдруг испугалась своего действия не меньше самой Маргариты:
— Не смей говорить таких слов! — девушка вздрогнула от пощечины и пришла в чувства, точно проснувшись от глубокого кошмара, — Тебе есть ради кого жить, тебе не может быть все равно.
— Мама! Мамочка, — Маргарита снова разразилась рыданиями на груди у матери, захлебываясь собственной истерикой, горькой и неукротимой, как плачут маленькие дети.
И чувствовала себя Маргарита той маленькой птичкой, что раз за разом напарывается на терновый куст, в кровь раня свою грудь.
— Тебе есть ради кого жить, — тихо повторила Валентина, — твои дочери нуждаются в тебе. Они лишились отца, так не лишай их ещё и матери.
И Маргарита понимала, что не имеет права опускать руки и бросать на произвол судьбы беззащитных созданий, только начинающих жить и так напоминающих ЕГО. И того, кто только готовится появиться на свет, подрастая в её чреве, сейчас полностью зависимый от матери.
Вместе с детьми мы получаем уникальный шанс прожить жизнь заново. Кто сказал, что невозможно вернуться в детство? Впереди — детский сад, рисунки гуашью и акварелью, первый класс, первая любовь и выпускные экзамены. Уникальный шанс заново учиться и познавать окружающий мир, который судьба может подарить человеку.
— Конечно, мама, — Маргарита шмыгнула носом.
— Тогда, для начала, принеси ножницы, будем спасать твою прическу, — велела мать.
Потом девушка, продолжая шмыгать, сидела на кухонном табурете, пока мать пыталась совладать с тем кошмаром, что остался на голове после её стрижки. Маргарита молча опустила голову, пытаясь понять, где ей взять сил, чтобы донести страшную правду семье мужа, особенно когда сама она в неё решительно отказывалась верить. Хуже будет, если они узнают из газет или выпуска новостей. Как сказать матери, что её единственный сын погиб? Есть ли в мире такой язык, что способен утешить? Как ребенку объяснить, что его отца больше нет? На каком языке?
— Ты — мое все, моя любовь, моя улыбка, мой свет, моя боль, мое утешение и мой грех…
Посреди полумрака комнаты, практически не освещавшейся через плотно зашторенные окна, в кресле старинной работы устало откинулся смуглый мужчина. Несколько длинных прядей его темных волос прилипли на вспотевший лоб, а иногда подрагивающие ресницы выдавали, что его сон был беспокойным. Даже во сне Джон с трудом сдерживал стон, из последних сил держась не поддаваться гнетущим мыслям.
Неужели такова расплата за то, что один-единственный раз не подчинился правилам? Но он просто не смог… не смог в тот день дать умереть этой девочке. А стоило ему потом взглянуть в её огромные, влажные от слез глаза — и уже не было ни единого сомнения в том, что он поступил верно… единственно верно. И он снова готов отдать свою жизнь в обмен на её. За что он полюбил эту девочку? За её удивительные большие глаза? За её свет? Что же в ней было такого, что заставляло биться его сердце, спрашивал он себя порой, но смесь в ней детской чистоты и невинности, женственности и чувственности сводила его с ума. Да разве любовь задается такими бессмысленными вопросами? Любят не за что-то, а потому что. Любовь не приемлет ни причин, ни обоснований — они ей попросту не нужны. Она заполняет собой, не оставляя места для сомнений и пространных рассуждений.
Пусть ненавидит, если ей так будет легче, он переживет и смирится — только пусть продолжает жить. У неё впереди вся жизнь, а у него уж нет будущего. Ради неё и ради детей, он должен отпустить… Думал, что мертвому будет всё равно, но отчего тогда такая боль затопляет, что невозможно дышать?
А ещё он переживал за мать. Женщина уже похоронила одного любимого мужчину, как она перенесет весть о гибели единственного сына? А его собственные сыновья и дочери? Сможет ли он когда-нибудь искупить свою вину перед ними? Да и возможно ли подобное оправдать? Простить, что его нет рядом с ними… Он так точно не сможет простить самого себя. Отец его в гробу бы перевернулся, глядя на сына теперь.
Теперь же он вынужден оставить их — это всё, о чем мужчина мог думать сейчас, едва выдерживая натиск всех этих чувств. Его чувства больше никогда не достигнут небес.
Нет, Лаура не зрения его лишила, она забрала у него саму жизнь. Свеча отдавая свое тепло, сгорает, а звезда, прежде чем упасть, освещает своим светом тьму… Он был сейчас этой свечой, этой звездой…
— Ваша Милость, проснитесь, ваша милость, — мягкая женская рука аккуратно легла ему на плечо, и приятный голос грудного тембра продолжил, — Я принесла вам ужин.
Не самое худшее пробуждение из возможных, чего греха таить.
Ему помогли подняться, и мужчина уловил тонкий аромат женского парфюма, а руки, помогавшие ему, были нежными и ухоженными и пахли сандалом.
Расположившись за обеденным столом, дальше мужчина хотел уже самостоятельно обслужить себя, но все те же руки продолжали его ненавязчиво направлять.
— Меня зовут Тристана, господин, — голос не был вкрадчивым и льстивым, он лился ровно и свободно, в нем звучало искреннее участие, — Я здесь для того, чтобы служить вам.
Мужчина негромко усмехнулся, повернув лицо на звук ее речи:
— Сейчас мне более необходим друг, а не слуга, — Джон кивнул, приглашая собеседницу присесть рядом с ним за стол, — Не желаешь разделить со мной ужин? Тристана, верно?
— Но… Господин уверен в том, что хотел бы видеть меня рядом за своим столом? — голос женщины дрогнул, — Никто и никогда не предлагал мне ничего подобного… Мое дело — исполнять желания господина.
Мужчина на секунду задумался, потом улыбнулся:
— Тогда представим, что я желаю, чтобы ты разделила со мной этот ужин. Тем более, что мне бы действительно этого хотелось.
— Слушаюсь, господин, — женщина поклонилась и робко присела на самый край соседнего стула. Он не мог видеть её, но слышал мягкое шуршание её одежд.
— Не господин — друг. Мы оба теперь одиноки и растерянны, так почему бы нам не поддержать друг друга, не скрасить это одиночество, — и чувствовалось, что он нуждается в этом гораздо больше, чем она сама, — Повтори: друг.
Мужчина настаивал, и она послушно повторила за ним, точно пробуя на вкус это слово:
— Друг… — задумчиво протянула джинния, дивясь тому странному теплу, что оно вызывало, — Марк, наверное, тоже мог бы стать мне другом… Он первый, ещё до господина, интересовался моей судьбой…
Она хотела было погрузиться в созерцание собственных дум, но оживившийся при упоминании Марка мужчина отвлек её внимание своими расспросами:
— Марк? — Джон ухватился за упоминание этого имени, как утопающих хватается за тоненькую соломинку, — А как же выглядел знакомый тебе Марк? Это был высокий, худой и бледный сероглазый юноша?
— Это определенно он, — от удивления Тристана даже отложила в сторону столовые приборы, — Но откуда господину известно?
С интересом наблюдала она за изменившимся его лицом.
— Я знаю его, славный молодой человек, сильный и надежный, — мужчина немного помедлил, прежде, чем продолжить, — Мне нужна будет твоя помощь. Поможешь мне, Тристана?
— Как другу? — с опаской и некоторым недоверием чернокожая джинния посмотрела на него.
— Мне нужна твоя помощь. Помоги мне, прошу тебя, — Джон накрыл её руку своей теплой ладонью, и что-то в его словах заставило поверить, а его тепло согревало и успокаивало, — И я не забуду твоей доброты, я сделаю всё, чтобы ты стала свободной — даю слово. Мне нужно убедиться, что близкие в безопасности, и передать послание Марку.
— Госпожа не одобрит этого, Ваша Милость, — слабо возразила Тристана, густо покраснев.
— А мы не скажем ей, — мягко шепнул мужчина, — И она ничего не узнает.
— Я подумаю, что смогу сделать для вас, Господин, — осторожно, расплывчато произнесла женщина.
— Расскажи мне пока о себе, — попросил Джон. И она поддалась потребности быть откровенной с ним, поведав о своей жаркой родине, где дуют горячие ветры, где вода ценится дороже богатств, где некогда, среди каменных дворцов и храмов, её народ жил в гармонии с окружающей природой, следуя древним традициям, бережно хранимым и передаваемым из поколение в поколение. Сейчас уже от её народа, бывшего когда-то довольно многочисленным, остались считанные представители — в том числе, и она сама.