Маргарита Абрамова – (не)параллельные прямые (страница 8)

Я не мог поверить в то, что они говорили. Как вместо поздравлений о том, что я стал отцом, принимал соболезнования. Как вместо «у вас дочь» врач сообщил, что моей жены больше нет.

Во время родов открылось кровотечение. Ребенка удалось спасти, а вот организм Лены не справился. Потеря крови была слишком большой. Хирурги боролись за неё несколько часов, но… Не спасли. Не смогли. А я так и не узнал, почему они не смогли. Почему никто не смог сохранить её. И никогда не узнаю.

После того как я пришел в себя, во мне проснулась злость. Глубокая, всепоглощающая. Мне необходимо было найти виноватых. Нужно было заставить кого-то заплатить за то, что Лены больше нет. Я хотел добиться правды, наказать виновных. В моей голове выстроилась стройная цепочка: врачи допустили ошибку, кто-то недоглядел, кто-то затянул, кто-то принял неверное решение. Я должен был найти этого кого-то и заставить ответить. Закон должен был восторжествовать. Лена заслуживала справедливости.

Я нанял юриста. Известного в городе, того, кто специализировался на медицинских ошибках. Я нашел себе цель, которая помогала не сойти с ума по ночам. Разбор документов, консультации, звонки экспертам — это заполняло пустоту, которая образовалась внутри после потери Лены. Каждый раз, когда я думал о ней, а я думал о ней слишком часто, я тут же переключался на дело. На месть.

Но всё закончилось, когда я понял, что этот путь лишит меня дочери. Валентина Анатольевна, моя свекровь, занималась малышкой. А я позволял ей это делать, потому что был занят более важным, как мне казалось, делом. Делом восстановления справедливости.

А тем временем мать Лены решила забрать мою дочь к себе. Потому что я мужчина и не смогу. Я помню тот разговор, как сейчас. Алиса спала в соседней комнате, а мы сидели на кухне, пили холодный чай, и она говорила тихим, спокойным голосом, от которого у меня стыла кровь.

«Сергей, ты хороший человек, — сказала она, глядя на меня глазами Лены. Такие же, как у неё. То же выражение, та же глубина. — Но ты мужчина. Ты не сможешь вырастить девочку один. Ей нужна женщина, мать. Я потеряла дочь, я не хочу потерять и внучку».

Я смотрел на неё и понимал, что она права. В каком-то смысле. Я был никчемным отцом в те дни. Не потому что я не любил Алису, а потому что горе затмило мне глаза. Я утонул в своей боли и перестал видеть того, кто нуждался во мне больше всех.

Я отказался от иска. Позвонил юристу и сказал, что дело закрыто. Он спорил, говорил, что у нас хорошие шансы, что можно получить компенсацию, наказать врачей. Но я уже принял решение. Я понял, что никакая справедливость не вернет Лену.

Тогда я отказал свекрови, она тяжело приняла отказ. Точнее, совсем его не приняла. И до сих пор не отпускает надежду забрать у меня Алису. Она нашла свою цель. И даже ее понимал. Но… Нет.

В этом году свекровь взялась с новой силой. После прошлой болезни Алисы, которая из обычного ОРВИ перешла в левостороннюю пневмонию. Она винила во всем меня. Хотя сама в это время тоже присматривала за ней.

Но она обвинила меня, что я слишком много работаю, что я не слежу за здоровьем дочери, что я вообще не умею воспитывать детей.

После всех больничных мытарств, бесконечных процедур и таблеток, которые Алиса пила через «не хочу», я чувствовал себя выжатым лимоном. А тут еще и свекровь с новыми претензиями сразу после выписки. С ней невозможно было разговаривать — каждый разговор превращался в выяснение отношений, в обвинения, в напоминания о том, как я «плохо» справляюсь.

Потом она затихла, но я только недавно понял почему. Она подготавливалась.

Вчера вечером я встречался с её юристом. Это была третья встреча за последние два месяца. И после экзамена, который и так затянулся и я опоздал на эту встречу, выслушивал о том, что Валентина Анатольевна считает меня неспособным обеспечить Алисе должный уход, что она готова судиться, что у неё есть ресурсы и время, а у меня только работа, которая отнимает почти всё.

Самое удивительное, что она днем общалась со мной как ни в чем не бывало. Приходила забирать Алису, улыбалась, спрашивала о моих делах, обсуждала дела и алисины новости. А за спиной тем временем вела свою деятельность. Звонила юристам, собирала документы, консультировалась с психологами, которые должны были дать заключение о моей «несостоятельности» как отца.

Я не понимал, как можно смотреть в глаза человеку, улыбаться ему, а за спиной готовить удар, который может разрушить его жизнь.

Выслушивал, что моя свекровь настроена решительно, но не враждебно. Юрист подчеркивал это особенно часто.

Чтобы она предприняла в ином случае?! Мысленно усмехался, хотя на самом деле было далеко не до смеха.

— Сергей, она желает внучке добра. Валентина Анатольевна просто хочет быть уверена, что девочка в безопасности.

Юрист говорил, что мне проще пойти на мировую и обеспечить спокойствие ребенку. Малышка не должна участвовать в судебных тяжбах и выбирать между папой и бабушкой. Будто я все начал. Она отчего-то не заботилась о переживаниях внучки, основываясь на мысли, что так ей будет лучше. Ирония, которую юрист, кажется, не замечал. Или скорее делал вид, что не замечает, защищая свою сторону.

Настроение и сегодня было паршивое. Старался не думать и проводить выходной с дочкой. Алиса не должна видеть меня подавленным и чувствовать мою тревогу. Для нее суббота и воскресенье — это маленький праздник, время, когда папа принадлежит только ей, а не университету. Я обещал себе, что эти два дня будут безоблачными. И делал всё возможное, чтобы сдержать обещание.

Мы сходили в зоопарк. Алиса была в восторге от обезьян. Они кривлялись, строили рожицы, бросались чем-то друг в друга, и девочка визжала от смеха, хлопая в ладоши.

Затем пообедали в нашем кафе — маленьком семейном ресторанчике рядом с парком, где нас уже знали. Официантка каждый раз приносит Алисе салфетку с нарисованным котенком, а мне кофе покрепче, без сахара. Дочка не переставала рассказывать обо всем — об обезьянках, о том, что в садике у неё появилась новая подружка, которую зовут Соня.

После обеда мы пошли на детскую площадку. Там Алиса носилась как угорелая: горки, качели, песочница, лазалки. Я стоял рядом, подстраховывал, собирал разбросанные игрушки, разговаривал с другими родителями о погоде и о том, как быстро растут дети. Обычные субботние разговоры обычных людей. На секунду я почувствовал себя частью этого мира — мира, где нет судов, юристов, свекрови с её претензиями.

А вечером мы вместе смотрели мультфильмы. Я включил ей старого доброго «Винни-Пуха». Он еще не закончился, когда Алиса окончательно отключилась. Я не стал её будить. Подхватил дочь на руки и отнес в ее кроватку.

У самого сна же не было ни в одном глазу. Я решил отправиться на пробежку в парк — привести мысли в порядок. Бег всегда помогал в тяжелые периоды. Еще в аспирантуре, когда не хватало денег и времени на сон, когда диссертация казалась непосильной ношей, наматывал круги по набережной и чувствовал, как напряжение уходит. Ноги работают, сердце колотится, легкие горят — и в этой физической боли проще было заглушить боль душевную.

Быстро переоделся в спортивный костюм, старые, но удобные вещи, которые носил уже несколько лет, сунул телефон в карман, ключи и наушники. Проверил, заряжены ли они. Поставил на беговой плейлист что-то ритмичное, без лишней лирики.

У дочки в комнате камеры, транслирующие на телефон, поэтому не волновался, оставляя ее одну. Две: одна направлена на кроватку, другая захватывает всю комнату целиком. Качество хорошее, звук четкий.

Я установил их сам, когда Алисе было полгода, чтобы видеть её, когда готовился к лекциям и семинарам, а также когда готовил еду на кухне. И сейчас, перед пробежкой, открыл приложение, убеждаясь, что картинка чистая, что дочка спит спокойно. Хорошо, что они есть. Без них бы я не решился уйти из дома даже на полчаса.

Пробежка и занимает от силы полчаса по парку около дома. Тропинка вдоль пруда, потом три круга по центральной аллее, потом обратно. Не слишком интенсивно, но достаточно, чтобы разогнать кровь и проветрить голову.

Парк встретил меня тишиной. Первый круг. Второй. Я уже приближался к третьему, когда услышал голоса. Громкие, что они пробивались через наушники. Освободил уши от них и сбавил темп.

Голоса доносились со стороны старой беседки. Я почти пробежал мимо, но что-то заставило меня свернуть. Что-то в этих звуках привлекло, это не просто пьяная болтовня, а что-то угрожающее.

— Отпустите, я сказала! — женский голос, молодой, срывающийся на крик. И в нем — страх.

Я замер.

— Да ладно тебе, красавица, чего ты ломаешься? — мужской голос, сиплый, с хрипотцой, — Мы же по-хорошему.

— По-хорошему? Руки убрал! Я сейчас полицию вызову!

— Какая цаца… Ты с нами понежнее, малышка…

Смех. Несколько голосов. Трое. Может, четверо.

Я свернул с освещенной дорожки в темноту, стараясь ступать как можно тише.

Беседка показалась из темноты не сразу. Сначала я увидел свет фонариков — телефонов, которые кто-то включил, чтобы осветить место событий. Потом — силуэты. Трое. Мужские. Движения были дергаными, неестественно быстрыми.

И девушка.

Её прижали к стене беседки. Один парень держал за руки, прижимая их к доскам у неё над головой, второй стоял слишком близко, почти вплотную, третий снимал всё на телефон, ухмыляясь.