Маргарита Абрамова – Изгнанная жена или Развод по-драконьи! (страница 36)

— Хорошо, — проговорила осторожно.

— А я пока подготовлю магические ловушки, — ушел, оставляя одну.

Думала, что он теперь с меня глаз не спустит, как было утром. Это значит, что он мне поверил? Это грело мою душу. Я улыбнулась, а тьма опять завозилась в груди, посылая в мысли образы побега.

— Нет, — сказала я громко, — Я на стороне ловца, — нравится это ей или нет, — А тебя я отдам назад…

— С кем ты разговариваешь? — на кухню забежала Мила, оглядываясь по сторонам и никого не замечая рядом.

— Сама с собой. Не обращай внимания. Не передумала ехать в город? — спросила девочку.

Та радостно закивала, чуть ли не подпрыгивая.

Все мои мысли были заняты другим, но я пыталась отвлечься на покупки. Мила много болтала и спрашивала о разном.

— Мистер Гринувэй тебя не обидел? — спросила она вдруг.

— Нет, с чего ты взяла?

— После разговора с ним ты всегда грустная.

— Просто мы обсуждали серьезные дела, а они невеселые.

— Не хочу взрослеть.

— Правильно, малышка. Детство — лучшее время, — обняла ее, целуя в щеку.

Мы вернулись домой, и я неотрывно смотрела на часы.

Наконец, наступил вечер, окрашивая небо в багровые и лиловые тона. Я нервно поправляла скатерть на кухонном столе, расставляла тарелки, делая вид, что занята хозяйством.

Питер стоял у окна в гостиной, неподвижный, как скала. Его рана, казалось, беспокоила его меньше — он двигался увереннее, но тень напряжения не сходила с его лица. Он ждал. Мы оба ждали.

ГЛАВА 30

ПИТЕР

— Питер, ты в своем уме?! Ты сам себя слышишь?! — Малик пытался до меня достучаться и образумить. Он смотрел на меня так, будто я предложил ему сжечь собственный дом. Его лицо, обычно открытое и добродушное, было искажено недоверием и тревогой.

— Ты сам учил меня: «Никаких исключений, никаких оправданий. Они не люди. Они — болезнь, которую нужно выжигать каленым железом».

Я сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его слова были эхом моих собственных мыслей всего несколько дней назад. Эхом, которое теперь звучало глупо и жестоко.

— Да, но это не тот случай, — ответил, стараясь говорить максимально спокойно, хотя внутри все клокотало, — Ведьма что-то сделала, подселила душу насильно. Это не классический прорыв. Она не захватчик. Ты посмотришь на нее и сам все поймешь. В ее глазах нет той пустоты, того голода. Только страх. Обычный человеческий страх.

Малик фыркнул, нервно проведя рукой по коротко остриженным темным волосам.

— Да какая разница, что сделала ведьма! И до нее мы доберемся и без помощи «пострадавшей» твари. Им нельзя верить, Питер!

— Ты спал с ней? — вдруг резко сменил он тему, его голубые глаза впились в меня с пронзительной прямотой.

Кровь ударила в голову. Воспоминания о прошлой ночи вспыхнули с обжигающей яркостью — ее запах, ее стоны, ее тело, откликающееся на каждое мое прикосновение…

— Нет.

— Спал, — угрюмо усмехнулся Малик, мгновенно раскусив меня. Мы знали друг друга слишком долго, — Еще как имеет значение! Я не посмотрю, что ты главный. Похоже, тебя опутали по самое не балуйся. Не тьмой, так чем-то похуже. Я обязан сообщить в Управление.

В его голосе прозвучала сталь. Он был серьезен. Внутри все похолодело. Если он это сделает… С Оливией будут обращаться как с вещью. Ее будут пытать, изучать, а потом «обезвредят» — красивое слово для узаконенного убийства.

— Ты этого не сделаешь, — мой голос прозвучал тихо, но с той ледяной интонацией, которая не оставляла места для споров. Я посмотрел ему прямо в глаза, дав понять, что это не просьба, а приказ. И предупреждение.

Малик замер, его взгляд стал аналитическим, холодным. Он видел перед собой не друга, а старшего ловца. И видел, что я не шучу. Он молча кивнул, сдавшись. Но недоверие в его глазах не угасло.

— Без суеты, — смягчил я тон, — У меня есть план. А ты нас прикроешь.

План, конечно, сомнительный и все будет зависеть от обстоятельств. Невозможно что-то просчитать, когда столько неизвестных переменных.

Все очень серьезно. В разы опаснее, чем я предполагал.

Сам бы не поверил в эту историю, если бы не видел все собственными глазами. Не чувствовал бы все это… кожей. Но Оливия… Оля была в полном рассудке. Она не кидалась на меня с диким рыком, не пыталась вырвать горло, как это делают чужие, одержимые инстинктом уничтожения.

По ее словам, и этот Ардас был таким же. При нашей первой встречи в лесу было не до разговоров — он напал из засады, и я угодил в ловушку, как последний новичок. Но теперь, оглядываясь назад, я понимал — в его атаке была хладнокровная расчетливость, а не слепая ярость существа из иного мира. Чужие выросли в своем коварстве. И умело маскировались у нас под боком! Теперь все встало на свои места. Вот почему я месяцами не мог определить точное место прорыва, выследить ускользающую душу. Они научились обходить наши артефакты, нашу магию.

— Пойдем к ней, — позвал я напарника, направляясь в гостиную.

Оля стояла у окна, залитого вечерним светом, вся дрожала мелкой дрожью. Глаза — огромные, испуганные. Еще бы: перед ней стояли два ловца, два охотника. А она… она держалась с потрясающим достоинством. Спина — ровная, подбородок — чуть приподнят.

Она заставляла себя не двигаться с места, не совершать резких движений, всем своим видом показывая, что не боится и доверяет. Но я видел, как бешено бьется пульс на ее тонкой шее, как сжаты ее пальцы. Видел, как невероятно сложно ей это дается.

И в этот момент щемящая боль сжала мне сердце. А вдруг Малик прав? Вдруг я окончательно рехнулся, ослепленный… чем? Жалостью? Страстью? Желанием защитить ту, что выглядела такой хрупкой и беззащитной? Этой женщиной, которую до безумия хотелось прижать к груди, согреть и никуда не отпускать.

Я прекрасно понимал, что наша связь все невероятно усложнила. И какие бы рациональные доводы ни приводил Малику, для постороннего взгляда это выглядело бы как чистейшее безумие.

Прошлая ночь… Мне сорвало крышу, я не мог насытиться женщиной, хотел ее полностью, каждый участок кожи покрыть поцелуями, заклеймить ее принадлежность мне. Она моя и только моя.

Утром, не обнаружив ее в своей кровати, подумал, что худшие опасения сбылись и она сбежала. А она… она была на кухне. Пекла эти дурацкие оладушки для уличной девочки и сонно помешивала кофе для меня. И от этого простого зрелища что-то перевернулось внутри.

Сколько раз настоящая Оливия пыталась мне угодить; готовила изысканные блюда, покупала дорогие подарки, устраивала сюрпризы. Все было не так. А эта… эта «чужая» сказала, что в своем мире была воспитательницей в детском саду. И это было заметно — в ее обращении с Милой была естественная, нежная забота, которой никогда не было у моей жены.

Оливия хотела детей, но наверно больше для меня, и подтвердить истинную связь. А Оля… волновалась за постороннюю сироту, подобранную на улице, как за родную.

И сейчас, глядя на нее, я понял, что мой выбор сделан. Даже если это сумасшествие. Даже если это ошибка.

Я сделал шаг вперед, намеренно встав между ней и Маликом.

— Оля, это Малик, мой напарник. Он будет помогать нам.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее взгляд умолял меня о поддержке.

— Малик все знает, — добавил я, и моя рука сама потянулась к ее — я сжал ее холодные пальцы, давая ей опору, — И он с нами.

Малик наблюдал за этим жестом, и его лицо смягчилось. Ненамного, но достаточно.

— Ладно, — проворчал он, — Значит, так. Рассказывай свой гениальный план, главный. И хорошо бы, чтобы он был чертовски хорош.

ОЛИВИЯ

Стены храма, некогда белые, теперь покрылись серым лишайником и трещинами. Колонны, подпиравшие сводчатый потолок, скрипели на ветру, словно жалуясь на забвение. Воздух был густым и спертым, пахнущим влажным камнем, пылью и чем-то еще… чем-то древним и не совсем ушедшим.

Вся моя вчерашняя решимость испарилась, словно ее и не было. Теперь внутри был только комок леденящего страха, тяжелый и неудобный. Но пути назад не существовало. Нужно было закругляться с этой историей — избавиться от тьмы, разорвать долги перед Вильдой, которые я не брала. Это было чудовищно несправедливо. Меня выдернули из моей жизни, подселили в чужое тело, навязали чужую судьбу и еще требуют расплаты? Нет уж, спасибо.

Я не строила иллюзий насчет «после». Мы с Питером не обсуждали будущее. Его слова о том, что я получу свободу и спокойную жизнь, висели в воздухе хрупким обещанием, в которое я отчаянно пыталась верить. Я хотела только одного — своего приюта, своей тихой гавани в этом бушующем чужом мире.

Малик, напарник Питера, смотрел на меня как на опасное, непредсказуемое животное. Его взгляд, полный профессиональной настороженности и личной неприязни, постоянно скользил по мне, оценивая, вычисляя угрозу. Питер уверял, что ему можно доверять. Я пыталась. Но каждый раз, ловя на себе этот холодный взгляд, внутри все сжималось.

А внутри бушевала тьма. Она чувствовала мой страх и мои намерения избавиться от нее и злилась. Ее шепот становился навязчивее, ядовитее. Она сулила власть, рисовала картины мести всем, кто меня обидел, а потом пугала — говорила, что ловцы обманут, что они используют меня, а потом уничтожат как ненужный инструмент. Она называла меня наивной дурой, слепой пешкой.

Но я научилась бороться. Я концентрировалась на светлых воспоминаниях — вспоминала родителей, свою группу детей, а также путешествие на море: залитый солнцем пляж, соленый ветер, ласкающий лицо… Эти простые, обыденные картинки были моим щитом. Они напоминали, кто я на самом деле. И это помогало. Ненадолго, но помогало.