Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 4)

С того самого дня Стюарт чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии Индии. Не то чтобы Индия когда-либо позволяла себе упрек или хотя бы взглядом, жестом дала понять, что замечает его переменчивую привязанность. Она была слишком истинной леди для подобного. Но Стюарт ощущал вину и неловкость, находясь рядом с ней. Он сознавал, что заставил Индию полюбить себя, и понимал, что она по-прежнему верна своему чувству; в глубине души он чувствовал, что поступил не по-джентльменски. Она всё еще была ему глубоко симпатична, он уважал её за безупречное воспитание, за начитанность и все её несомненные достоинства. Но, видит Бог, в сравнении с ослепительным и переменчивым очарованием Скарлетт она казалась слишком бледной, слишком пресной и предсказуемой. С Индией ты всегда знаешь, чего ждать, а со Скарлетт – никогда. От такого недолго и с ума сойти, но в этом-то и крылась вся её прелесть.

– Ну, тогда давай заглянем к Кейду Калверту и поужинаем у них, – предложил Брент. – Скарлетт говорила, что Кэтлин уже вернулась из Чарлстона. Быть может, она привезла какие-нибудь новости о Форт-Самтере, которых мы еще не слышали.

– От Кэтлин-то толку немного, – фыркнул Стюарт. – Бьюсь об заклад два к одному: она и знать не знала, что этот форт вообще существует, не говоря уже о том, что он был битком набит янки, пока мы их оттуда не выкурили. Всё, что у неё в голове, – это балы, на которых она перебывала, да поклонники, которых она там насобирала.

– Ну, всё равно забавно послушать её щебет. Да и будет где переждать, пока мать не ляжет спать.

– Проклятье! Мне Кэтлин нравится, она славная девчонка, и я бы с удовольствием послушал про Каро Ретт и всю их чарлстонскую компанию; но будь я проклят, если вынесу еще хоть один ужин в обществе её мачехи-северянки.

– Не будь к ней так суров, Стюарт. Она ведь хочет как лучше.

– Да я и не суров. Мне её жаль, а я терпеть не могу людей, которых приходится жалеть. К тому же она так суетится, так лезет из кожи вон, стараясь сделать всё по правилам и чтобы ты чувствовал себя как дома, что непременно скажет или сделает какую-нибудь глупость. У меня от неё мороз по коже! Она искренне считает южан дикими варварами. Она даже матери нашей это заявила. Она нас боится. Когда мы у них бываем, у неё всегда такой вид, будто она вот-вот испустит дух от страха. Она напоминает мне тощую курицу, примостившуюся на краешке стула: глаза блестят, пустые и перепуганные, и вся она готова захлопать крыльями и закудахтать от любого резкого движения.

– Ну, её можно понять. Ты ведь, как-никак, прострелил Кейду ногу.

– Я был пьян, иначе бы этого не случилось, – отрезал Стюарт. – И Кейд ни капли на меня не в обиде. И Кэтлин, и Рейфорд, и сам мистер Калверт тоже. Только эта мачеха-янки подняла визг, крича, что я неотесанный дикарь и что порядочным людям небезопасно находиться рядом с нецивилизованными южанами.

– Но и тут её можно понять. Она северянка и не слишком хорошо воспитана; к тому же ты всё-таки подстрелил человека, а он ей, при всех оговорках, пасынок.

– Черт возьми, это вовсе не повод меня оскорблять! Ты ведь тоже родной сын нашей матери, но разве она подняла шум, когда Тони Фонтейн прострелил тебе ногу? Ничего подобного: она просто послала за старым доктором Фонтейном, чтобы тот перевязал рану, и поинтересовалась у Тони, что это стряслось с его прицелом. Сказала еще, что, видно, выпивка портит ему меткость. Помнишь, как Тони тогда разозлился?

Оба юноши весело расхохотались.

– Мать – это нечто особенное! – с нескрываемым восхищением проговорил Брент. – На неё всегда можно положиться: она всё сделает как надо и никогда не поставит тебя в неловкое положение перед людьми.

– Да, но сегодня вечером, когда мы заявимся домой, она вполне может выставить нас не в лучшем свете при отце и сестрах, – мрачно заметил Стюарт. – Послушай, Брент. Похоже, поездка в Европу нам теперь только снится. Ты же помнишь: мать предупреждала, что если нас вышибут еще из одного колледжа, никакого Большого путешествия не будет.

– Ну и черт с ним! Велика беда. Что там смотреть, в этой Европе? Сдаю голову на отсечение, эти иностранцы не могут показать нам ничего такого, чего бы у нас здесь, в Джорджии, не нашлось. Уверен, лошади у них не такие резвые, девушки не такие красавицы, а уж ржаного виски, способного тягаться с отцовским, у них точно не сыщешь.

– Эшли Уилкс говорил, что там полно дивных видов и музыки. Эшли Европа пришлась по душе. Он только о ней и толкует.

– Ну… ты же знаешь Уилксов. Они народ со странностями по части музыки, книг и всяких там видов. Мать говорит, это потому, что их дед был родом из Виргинии. По её словам, виргинцы придают подобным вещам слишком большое значение.

– Ну и пускай забирают это себе. Дай мне доброго коня, хорошей выпивки, милую девушку для ухаживания и разбитную девчонку для забавы – и я с радостью уступлю кому угодно всю их Европу… Да и что нам за горе, если Тур сорвался? Подумай сам: каково бы нам сейчас было в Европе, когда здесь пахнет войной? Мы бы и домой вернуться не успели. Я в тысячу раз охотнее пойду на войну, чем поеду в Европу.

– И я тоже… Слушай, Брент! Кажется, я придумал, где нам поужинать. Давай махнем через болото к Эйблу Уайндеру и скажем ему, что мы все четверо снова в строю и готовы к службе.

– Вот это дело! – с энтузиазмом подхватил Брент. – Заодно узнаем все новости Ополчения и какой же всё-таки цвет формы они решили выбрать.

– Если это будут зуавские наряды, я, клянусь честью, в Ополчение ни ногой. В этих красных мешковатых шароварах я буду чувствовать себя девчонкой. По-моему, они точь-в-точь как дамские фланелевые панталоны.

– Вы что, к мистеру Уайндеру собрались? Коли так, ужина вам там не видать, – вставил Джимс. – У них кухарка преставилась, а новой они не купили. Готовит теперь полевая баба, а негры мне сказывали – хуже поварихи во всшем штате не сыскать.

– Господи Боже! Да почему же они не купят другую кухарку?

– С чего бы это бедной белой швали покупать негров? У них и четверых-то отродясь не бывало.

В голосе Джимса прозвучало неприкрытое презрение. Его собственное положение в обществе было надежно обеспечено тем, что Тарлтоны владели сотней душ, и, подобно всем слугам крупных плантаторов, он глядел свысока на мелких фермеров, у которых рабов почти не водилось.

– Я сейчас с тебя шкуру спущу за такие речи! – яростно выкрикнул Стюарт. – Не смей называть Эйбла Уайндера «белой швалью». Да, он беден, но он не шваль; и будь он хоть черный, хоть белый, я никому не позволю так о нем отзываться. В нашем округе нет человека достойнее, иначе с чего бы Ополчение выбрало его своим лейтенантом?

– А я и сам того в толк взять не могу, – невозмутимо отозвался Джимс, ничуть не смущенный грозным взглядом хозяина. – По мне, так офицеров надо бы из богатых джентльменов выбирать, а не из болотного отребья.

– Он не отребье! Ты что же, равняешь его с настоящей белой швалью вроде Слэттери? Эйбл просто небогат. Он мелкий фермер, а не владелец плантации. И если ребята настолько его ценят, что доверили офицерский чин, так не негру об этом судить. В Ополчении знают, что делают.

Кавалерийский отряд был сформирован три месяца назад, в тот самый день, когда Джорджия объявила о своем выходе из Союза, и с тех пор новобранцы только и делали, что нетерпеливо призывали войну. У этого подразделения до сих пор не было официального названия – и вовсе не потому, что предложений не хватало. Напротив, у каждого на этот счет имелось свое твердое мнение, от которого никто не желал отступать, – в точности так же, как и в спорах о цвете и покрое мундиров. «Тигры Клейтона», «Пожиратели огня», «Гусары Северной Джорджии», «Зуавы», «Охотники предгорий» – хотя на вооружении у них должны были быть пистолеты, сабли и ножи Боуи, а вовсе не ружья, – «Клейтонские серые», «Кровь и гром», «Всегда готовы» – за каждое название стояли горой свои приверженцы. Пока же вопрос оставался открытым, все называли организацию попросту Отрядом, и, хотя впоследствии было принято пышное официальное наименование, до самого конца своего существования они так и остались для всех просто «Отрядом».

Офицеров выбирали сами рядовые, ибо в округе почти никто не смыслил в военном деле, за исключением нескольких ветеранов мексиканской и семинольской войн; да и к тому же Отряд ни за что не согласился бы видеть своим начальником ветерана, если бы тот не нравился им лично и не внушал безусловного доверия. Все души не чаяли в четырех братьях Тарлтонах и трех Фонтейнах, но скрепя сердце отказались их избирать: Тарлтоны слишком быстро хмелели и были чрезмерно склонны к шалостям, а Фонтейны отличались слишком уж неистовым и опасным нравом. Капитаном избрали Эшли Уилкса, поскольку он считался лучшим наездником в округе и все рассчитывали на его невозмутимое спокойствие – только оно и могло поддерживать в отряде хотя бы видимость дисциплины. Рейфорда Калверта произвели в старшие лейтенанты, посколку Рейфа любили решительно все, а Эйбла Уайндера, сына болотного охотника и самого небогатого из фермеров, избрали простым лейтенантом.

Эйбл был сметливым, серьезным великаном с добрым сердцем; он был неграмотен, старше прочих юношей и отличался в присутствии дам едва ли не большей учтивостью, чем иные аристократы. В Отряде почти не было места сословному чванству. Слишком многие из их отцов и дедов сами вышли в люди из среды мелких фермеров. Кроме того, Эйбл слыл лучшим стрелком, настоящим снайпером, способным с семидесяти пяти ярдов угодить белке в глаз; к тому же он знал всё о жизни в лесу: как развести огонь под проливным дождем, как выследить зверя или отыскать воду. Отряд преклонялся перед истинной удалью, а кроме того, ребята просто любили его – потому и произвели его в офицеры. Он нес это звание с достоинством и без малейшей кичливости, словно оно принадлежало ему по праву. Однако жены плантаторов и их слуги никак не могли забыть, что рожден он не джентльменом, даже если их мужчины смотрели на это иначе.