Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 5)

Поначалу Отряд создавался исключительно как подразделение джентльменов, сыновей плантаторов, где каждый являлся со своим конем, оружием, снаряжением, формой и личным слугой. Но богатых семей в молодом округе Клейтон было не так уж много, и, дабы довести кавалерию до полного состава, пришлось набирать людей среди сыновей мелких фермеров, лесных охотников, крекеров и, в некоторых случаях, даже среди бедных белых – если те стояли выше среднего уровня своей среды. Эти молодые люди горели желанием сражаться с янки ничуть не меньше своих состоятельных соседей; но здесь возникал щекотливый денежный вопрос. Лошадей у мелких фермеров почти не водилось. Всё хозяйство они вели на мулах, и лишних животных у них не было – редко больше четырех на всю ферму. Мулов нельзя было отвлекать от пахоты и отправлять на войну, даже если бы они и годились для кавалерии, а для Отряда они решительно не подходили. Что же до бедных белых, то они почитали себя зажиточными, если владели хотя бы одним мулом. Жители лесов и болот и вовсе не имели ни коней, ни мулов. Они кормились плодами своей земли и дичью, вели дела в основном меной и за весь год редко видели в глаза пять долларов наличными, так что и кони, и форма были им не по карману. Но в своей бедности они были столь же яростно горды, как плантаторы – в своем богатстве, и ни за что не приняли бы от соседей ничего, что отдавало бы милостыней. Поэтому, чтобы не ущемить ничью гордость и полностью укомплектовать Отряд, отец Скарлетт, Джон Уилкс, Бак Манро, Джим Тарлтон, Хью Калверт – словом, каждый крупный землевладелец округа, за единственным исключением Ангуса Макинтоша, – внесли средства на полное снаряжение бойца и коня. В конечном счете каждый плантатор взял на себя расходы по экипировке собственных сыновей и определенного числа других волонтеров, но всё было устроено так, что менее обеспеченные члены отряда могли принять лошадей и мундиры, не чувствуя урона своей чести.

Дважды в неделю Отряд съезжался в Джонсборо – и попрактиковаться в строевом деле, и вознести молитвы о том, чтобы война поскорее разразилась. Сборы лошадей для полной комплектации отряда еще не закончились, но те, у кого уже были кони, вовсю выделывали на поле за зданием суда то, что сами считали кавалерийскими маневрами. Они поднимали столбы пыли, до хрипоты надсаживали глотки и размахивали саблями времен Войны за независимость, снятыми по такому случаю со стен в гостиных. Те же, кому лошадей пока не хватило, устраивались на обочине перед лавкой Булларда: наблюдали за конными товарищами, жевали табак и травили байки. Или же затевали состязания в стрельбе. Впрочем, учить стрелять здесь никого не требовалось. Большинство южан, казалось, рождались с ружьем в руках, а жизнь, проведенная на охоте, превратила их в непревзойденных стрелков.

Из плантаторских особняков и болотных хижин на каждое такое собрание доставляли самое невероятное огнестрельное оружие. Здесь были и длинные ружья для охоты на белок, бывшие в новинку еще в те времена, когда их владельцы впервые пересекали Аллеганские горы; и старые мушкеты, заряжающиеся с дула, повидавшие и войну 1812 года, и походы против семинолов, и кампанию в Мексике; и оправленные серебром дуэльные пистолеты, и карманные дерринджеры, и двуствольные охотничьи ружья, и великолепные новенькие винтовки английской работы с блестящими ложами из ценных пород дерева.

Учения неизменно заканчивались в салунах Джонсборо, и к вечеру там вспыхивало столько потасовок, что офицеры едва успевали наводить порядок, опасаясь, как бы Отряд не понес потерь еще до того, как их нанесут янки. Именно в одной из таких стычек пару месяцев назад Стюарт Тарлтон прострелил ногу Кейду Калверту, а Тони Фонтейн – Бренту.

В ту пору, когда Отряд только создавался, близнецы как раз были дома – их в очередной раз исключили из Университета Виргинии, – и они с величайшим рвением влились в общее дело. Однако после той перестрелки мать отправила их в университет штата, строго приказав оставаться там до конца семестра. Вдали от дома им отчаянно недоставало хмельного возбуждения маневров, и никакое образование не могло заменить им возможности скакать во весь опор, вопить во всю глотку и палить из ружей в компании верных друзей.

– Ну что ж, давай срежем через поля к Эйблу, – предложил Брент. – Если ехать по заливным землям мистера О’Хара, а потом через пастбище Фонтейнов, мы будем на месте в два счета.

– Только ужина вам там не видать, разве что предложат опоссума да кормовую зелень, – не унимался Джимс.

– Тебе-то уж точно ничего не перепадет, – усмехнулся Стюарт. – Потому как ты отправишься домой и доложишь матери, что нас к ужину ждать не стоит.

– Нет уж, ни за что! – в ужасе вскричал Джимс. – И не просите! Мне ничуть не слаще вашего, когда мисс Битрис начинает меня честить. Сперва она спросит, с какой это стати я позволил вам опять вылететь из учения. А потом – отчего это я не приволок вас домой сегодня вечером, чтоб она сама могла задать вам перцу. А после накинется на меня, как утка на июньского жука, и не успею я и глазом моргнуть, как во всём окажусь виноватым. Коли вы не возьмете меня к мистеру Уайндеру, я лучше всю ночь в лесу пролежу, и пускай меня патрульные ловят, потому как я куда охотнее сдамся патрульным, чем мисс Битрис, когда она не в духе.

Близнецы в замешательстве и досаде поглядели на решительно настроенного чернокожего парня.

– Этот остолоп и впрямь нарочно попадется патрулю, и тогда у матери появится новый повод пилить нас целыми неделями. Клянусь, от этих негров одни заботы. Иногда мне кажется, что у этих аболиционистов не такие уж и бредовые идеи.

– Ну, в самом деле, нечестно заставлять Джимса расхлебывать то, от чего мы сами бежим. Придется взять его с собой. Но смотри у меня, наглый черный бездельник: если ты начнешь задирать нос перед уайндеровскими неграми и похваляться, будто у нас на столе всегда жареные цыплята и окорок, а у них – одни кролики да опоссумы, я… я всё выложу матери. И на войну мы тебя с собой не возьмем, так и знай.

– Задирать нос? Я – перед этими нищими неграми? Нет уж, сэр, у меня манеры получше будут. Разве мисс Битрис не учила меня обхождению так же, как и вас самих?

– Видать, не слишком она в этом преуспела со всеми нами, – проворчал Стюарт. – Поехали.

Он придержал своего могучего рыжего коня, а затем, едва коснувшись его боков шпорами, легко перемахнул через изгородь из жердей на мягкую пашню плантации Джеральда О’Хара. Следом прыгнул конь Брента, а за ним и лошадь Джимса – сам слуга при этом судорожно вцепился в переднюю луку седла и гриву. Джимс не питал любви к подобным прыжкам, но, чтобы не отстать от хозяев, ему приходилось брать барьеры и повыше.

Пока они пробирались между красными бороздами, спускаясь к речной низине в сгущающихся сумерках, Брент крикнул брату:

– Послушай, Стю! И всё же, тебе не кажется, что Скарлетт могла бы пригласить нас на ужин?

– Я и сам этого ждал, – отозвался Стюарт. – Как ты думаешь, почему она этого не сделала?..

Глава вторая

Когда близнецы уехали, оставив Скарлетт одну на веранде Тары, и последний звук затихающих копыт растаял вдали, она, словно в забытьи, вернулась к своему креслу. Лицо её застыло, став неподвижным от боли, а губы ныли – так долго ей приходилось через силу растягивать их в улыбке, лишь бы юноши не разгадали её тайну. Она устало опустилась на сиденье, поджав под себя ногу; сердце её так переполнилось горем, что, казалось, ему уже не хватало места в груди. Оно билось неровными, короткими толчками; руки похолодели, и тяжелое предчувствие беды навалилось на неё всей своей тяжестью. В её взгляде читались страдание и растерянность – растерянность избалованного ребенка, который привык получать всё по первому требованию и теперь впервые столкнулся с жестоким отказом судьбы.

Эшли женится на Мелани Гамильтон!

О нет, это невозможно! Близнецы наверняка ошиблись. Они просто решили подшутить над ней, как проделывали это уже не раз. Эшли не может, просто не может быть влюблен в Мелани. Никто не в силах полюбить такое бесцветное, мышиное создание. Скарлетт с нескрываемым презрением вызвала в памяти хрупкую, почти детскую фигурку Мелани, её серьезное личико сердечком – не просто невыразительное, а почти дурнушку. К тому же Эшли не видел её уже целую вечность. С прошлого года, после того памятного приема в «Двенадцати дубах», он заглядывал в Атланту от силы пару раз. Нет, Эшли не может любить Мелани, потому что – о, в этом она не могла обмануться! – потому что он любит её! Её, Скарлетт, он любит – она чувствовала это каждой частицей души!

Тяжелая поступь Мамушки заставила пол в прихожей задрожать. Скарлетт поспешно выпрямилась и попыталась придать лицу спокойное выражение. Нельзя было допустить, чтобы Мамушка что-то заподозрила. Та считала всех О’Хара своей собственностью, принадлежащей ей душой и телом, и их секреты становились её секретами; малейшего намека на тайну было достаточно, чтобы она взяла след с неумолимостью старательной ищейки. Скарлетт по опыту знала: если не удовлетворить любопытство Мамушки немедленно, та непременно поделится сомнениями с Эллен, и тогда Скарлетт придется либо во всём признаться матери, либо громоздить одну неправдоподобную ложь на другую.