Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 30)

– Ты любишь её?

– Она такая же, как я. Она моей крови. Мы понимаем друг друга без слов. Скарлетт! Неужели я не могу заставить тебя понять, что в браке невозможен мир, если люди не похожи друг на друга?

Кто-то уже твердил ей это: «Подобное должно сочетаться с подобным, иначе счастья не видать». Кто же это был? Казалось, это случилось целую вечность назад – и всё равно слова эти не становились яснее.

– Но ты ведь признался, что я тебе не безразлична.

– Мне не следовало этого говорить.

Где-то в глубине её сознания медленно разгоралась и крепла ярость, постепенно затмевая собой всё остальное.

– Что ж, сказав такое, ты поступил как подлец…

Лицо его сделалось мертвенно-бледным.

– Да, я поступил как подлец, раз намерен жениться на Мелани. Я был несправедлив к тебе – и еще более к ней. Мне не стоило открываться тебе: я знал, что ты не поймешь. Но как мог я не чувствовать того, что чувствую? К тебе, в ком кипит такая жажда жизни – та страсть, которой я лишен? К тебе, умеющей любить и ненавидеть с такой силой, какая мне недоступна? Ты сама – точно пламя, точно ветер, точно некая дикая, первозданная стихия, а я…

Скарлетт подумала о Мелани и вдруг отчетливо увидела перед собой её безмятежные карие глаза с их отрешенным взглядом, её тонкие руки в черных кружевных митенках, её кроткое молчание. И тут ярость вырвалась на волю. То был тот самый гнев, что когда-то толкнул Джеральда на убийство и стоил жизни иным её ирландским предкам. В ней не осталось и следа от благовоспитанных Робийяров, умеющих безмолвно сносить любые удары судьбы.

– Отчего же ты не скажешь правду, трус! Ты просто боишься на мне жениться! Тебе милее жизнь с этой бесцветной дурочкой, которая и слова-то не вымолвит, кроме «да» и «нет»! Ты наплодишь с ней кучу сопливых детишек, таких же никчемных, как она! Да как ты…

– Не смей говорить такие вещи о Мелани!

– «Не смей» – к черту тебя! Кто ты такой, чтобы указывать, что мне сметь, а что нет? Трус, подлец, жалкий… ничтожный… – Она не находила слов, чтобы выразить всё свое презрение. – Ты заставил меня поверить, что возьмешь меня в жены…

– Будь же справедлива, – взмолился он. – Разве я хоть раз…

Ей вовсе не хотелось быть справедливой, хотя в глубине души она знала его правоту. Он ни разу не преступил границ простой дружбы; и едва она это осознала, в ней вновь вспыхнул гнев уязвленной гордости и женского тщеславия. Она сама бегала за ним, а он её отверг. Он предпочел ей эту пресную, невзрачную Мелани. О, во сто крат лучше было бы внять наставлениям Эллен и Мамушки и никогда, ни единым жестом не показать своей симпатии – что угодно было бы легче, чем сносить теперь это обжигающее унижение!

Она вскочила, сжимая кулаки, и он тоже поднялся, возвышаясь над ней; на его лице читалась немая мука человека, вынужденного столкнуться с невыносимой реальностью.

– Я буду ненавидеть тебя до самой могилы, подлец, низкий… – Какое же слово ей было нужно? Она не могла отыскать ничего достаточно скверного. – Эшли… молю…

Он протянул к ней руку, и в то же мгновение она наотмашь, со всей силы ударила его по лицу. Звук пощечины хлестнул в тишине комнаты, точно кнут, и ярость мгновенно оставила её – в сердце воцарилась выжженная пустыня.

След её ладони багровел на его белом, изможденном лице. Эшли не проронил ни слова, он лишь взял её безжизненную руку, поднес к губам и поцеловал. А после, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Скарлетт вновь опустилась в кресло – ноги её внезапно ослабли. Он ушел – и память о его искаженном болью лице теперь будет преследовать её вечно. Она слышала, как затихают его шаги в длинном холле, и только сейчас осознала всю чудовищность своего поступка. Она потеряла его безвозвратно. Отныне он будет презирать её, и при каждой встрече перед его взором будет вставать картина того, как она сама бросилась ему на шею, не имея на то ни малейшего повода.

«Я ничуть не лучше Хани Уилкс», – мелькнуло у неё в голове, и она тут же вспомнила, как все – и она первая – издевались над навязчивостью Хани. Перед глазами встали её нелепые ужимки, в ушах зазвучало глупое хихиканье, с которым та вешалась на мужчин, и эта мысль лишь сильнее распалила ярость Скарлетт – ярость на саму себя, на Эшли, на весь белый свет. Ненавидя себя, она с тем неистовством униженной любви, что бывает лишь в шестнадцать лет, возненавидела и всех окружающих. В её чувстве было слишком мало истинной нежности; оно по большей части состояло из тщеславия и слепой уверенности в своей власти над мужчинами. Она проиграла, и страх перед тем, что она стала посмешищем для всех, был сильнее горечи утраты. Неужели её поведение было столь же вызывающим, как у Хани? Неужели над ней теперь будут смеяться? От этой мысли её забила крупная дрожь.

Рука её упала на столик, пальцы наткнулись на изящную фарфоровую вазочку в виде розы, украшенную фигурками двух смеющихся ангелов. В библиотеке стояла такая тишина, что Скарлетт захотелось закричать – лишь бы не слышать этого безмолвия. Нужно было выплеснуть это напряжение, иначе она бы лишилась рассудка. Она схватила вещицу и в исступлении швырнула её через всю комнату в сторону камина. Вазочка перелетела через высокую спинку дивана и с сухим треском разлетелась вдребезги о мраморную полку.

– Это уже чересчур, – раздался голос из глубины дивана.

Никогда прежде Скарлетт не испытывала подобного потрясения; во рту у неё мгновенно пересохло, и она не смогла издать ни звука. Схватившись за спинку кресла, она чувствовала, как подгибаются колени, пока Ретт Батлер неспешно поднимался с дивана, на котором, как оказалось, он всё это время лежал. Он отвесил ей поклон, исполненный нарочитой учтивости.

– Мало того что мой дневной сон был прерван сценой, свидетелем которой мне волей-неволей пришлось стать, – проговорил он, – но отчего, позвольте узнать, еще и моя жизнь должна подвергаться такой опасности?

Он был вполне реален. Не призрак. Но – Боже милостивый! – он слышал всё. Каждое слово! Собрав остатки воли, Скарлетт выпрямилась.

– Сэр, вы обязаны были обнаружить свое присутствие.

– В самом деле? – Его зубы блеснули в улыбке, а дерзкие темные глаза смеялись над ней. – Но ведь это именно вы вторглись в мое убежище. Я был вынужден дожидаться мистера Кеннеди и, сознавая, что на заднем дворе я, вероятно, лишний, предусмотрительно удалился сюда, надеясь на покой. Но, увы! – он пожал плечами и негромко рассмеялся.

Осознание того, что этот наглый, грубый человек слышал всё – слышал то, за что она сейчас готова была провалиться сквозь землю от стыда, – вновь пробудило в ней ярость.

– Подслушивать…

– Знаете ли, подслушивая, порой узнаешь весьма любопытные и поучительные вещи, – ухмыльнулся он. – Мой богатый опыт в этом деле подсказывает, что…

– Сэр, – отрезала она, – вы не джентльмен!

– Весьма точное замечание, – беззаботно отозвался он. – Как и вы, мисс, – не леди. – Казалось, ситуация забавляет его до крайности, и он снова тихо рассмеялся. – Никто не сможет остаться леди после того, что я только что имел честь слышать и видеть. Впрочем, истинные леди редко способны меня пленить. Я отлично знаю их мысли, но им вечно не хватает либо отваги, либо простого отсутствия воспитания, дабы высказать их вслух. Со временем это становится невыносимо скучным. Но вы, дорогая мисс О’Хара, – натура редкого темперамента, и я готов преклонить перед вами колено. Совершенно не постигаю, что утонченный мистер Уилкс мог бы найти привлекательного в такой бурной натуре, как ваша. Ему следовало бы истово благодарить судьбу за встречу с девушкой, наделенной такой – как он изволил выразиться? – «страстью к жизни», но, будучи существом жалким и малодушным…

– Вы не достойны даже пыль с его сапог стирать! – в исступлении крикнула она.

– А ведь вы только что клялись ненавидеть его до конца дней! – Он вновь опустился на диван, и до неё долетел его смех.

Если бы в её власти было лишить его жизни, она сделала бы это не задумываясь. Но вместо этого Скарлетт покинула библиотеку, стараясь сохранить хотя бы тень достоинства, и с грохотом захлопнула за собой тяжелую дверь.

Она взлетела по лестнице так стремительно, что, оказавшись на площадке, всерьез испугалась обморока. Скарлетт замерла, мертвой хваткой вцепившись в перила; сердце колотилось в груди с неистовой силой – от ярости, перенесенного унижения и физического усилия, – казалось, оно вот-вот разорвет тесный шелк лифа. Она отчаянно пыталась вдохнуть глубже, но Мамушкина шнуровка сковала её грудную клетку, точно железным обручем. Если бы она сейчас лишилась чувств и её нашли здесь, на виду у всех, – что бы они подумали? О, в их воображении родились бы самые ужасные догадки – и у Эшли, и у этого мерзкого Батлера, и у этих гадких, ревнивых девиц! Впервые в жизни Скарлетт пожалела, что не носит с собой флакончик с нюхательной солью, как это делали остальные. У неё никогда не было даже изящной коробочки для подобных средств. Она всегда гордилась своим отменным здоровьем и тем, что у неё никогда не кружится голова. Нет, она просто не имела права упасть сейчас в обморок!

Постепенно дурнота начала отступать. Она решила, что через минуту ей станет легче, и тогда она незаметно проскользнет в маленькую гардеробную рядом с комнатой Индии, ослабит корсет, а затем юркнет в спальню и приляжет на свободную кровать рядом с другими девушками. Скарлетт изо всех сил старалась успокоить дыхание и придать лицу безмятежное выражение, понимая, что сейчас выглядит как безумная. Если кто-то из барышень не спит, они вмиг поймут по её виду, что произошло нечто из ряда вон выходящее. А ведь никто, ни одна живая душа не должна была даже заподозрить о её позоре.