Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 15)

Эллен поочередно назначала на эту службу десятки маленьких негритят: то была первая ответственная обязанность, которую мог получить в Таре мальчик-раб. По достижении десяти лет их отдавали в обучение к старому Дядюшке, плантационному сапожнику, либо к Амосу, колеснику и плотнику, либо к Филлипу, смотрителю коров, или к Каффи, погонщику мулов. Если же мальчишка не проявлял склонности ни к одному ремеслу, его переводили в полевые рабочие, что в глазах негров означало полный крах всякого общественного положения.

Жизнь Эллен не была легкой, как не была она и счастливой, но она и не ждала от судьбы легкости; а отсутствие счастья она принимала как неизбежный женский жребий. Этот мир принадлежал мужчинам, и она принимала его законы безропотно. Мужчина владел имуществом, женщина же им распоряжалась. Мужчина пожинал плоды признания за ведение хозяйства, а женщина не уставала восхищаться его проницательностью. Мужчина ревел как бык, стоило ему загнать в палец занозу, женщина же скрадывала стоны при родах, боясь нарушить мужской покой. Мужчины бывали грубы в речах и нередко предавались пьянству. Женщины благородно не замечали грубости и укладывали пьяных мужей спать, не омрачая их сна горькими попреками. Мужчины были резки и прямолинейны, женщины же – неизменно добры, учтивы и всепрощающи.

Воспитанная в традициях истинных леди, Эллен умела безропотно нести свое бремя, не теряя при этом природного очарования, и намеревалась воспитать такими же и трех своих дочерей. Со своими младшими она достигла успеха: Сьюлин так жаждала внимания, что внимала материнским наставлениям с примерным послушанием, а Карин была от природы застенчива и податлива. Но Скарлетт, плоть от плоти Джеральда, осваивала науку быть леди с великим трудом.

К вящему негодованию Мамушки, она предпочитала играть не со своими благонравными сестрами и не с чинными девочками Уилкс, а с негритятами с плантаций и с окрестными мальчишками; она лазала по деревьям и швыряла камни ничуть не хуже любого из них. Мамушку до глубины души тревожило, что дочь Эллен выказывает подобные наклонности, и она без устали твердила ей: «Ведите себя как маленькая леди». Но Эллен смотрела на это с большей терпимостью и дальновидностью. Она знала, что из друзей детских игр со временем вырастают кавалеры, а первейшим долгом девушки является замужество. Она убеждала себя, что девочка просто переполнена жизненными силами и что еще придет время обучить её тем искусствам и грациям, которые делают женщину неотразимой в глазах мужчин.

Ради этого Эллен и Мамушка объединили свои усилия, и в этой науке – хотя едва ли в какой другой – Скарлетт со временем оказалась весьма способной ученицей. Невзирая на череду сменявших друг друга гувернанток и два года, проведенных в женской академии Фейетвилла, её образование оставалось весьма поверхностным, зато ни одна девица в округе не танцевала столь грациозно, как она. Она в совершенстве знала, как улыбнуться, чтобы ямочки заиграли на щеках; как ставить носки чуть внутрь, чтобы широкие юбки кринолина колыхались особенно соблазнительно; как вскинуть взгляд на мужчину, а после стыдливо опустить очи и часто-часто затрепетать ресницами, создавая видимость глубокого смущения. А главное, она научилась искусно прятать свой острый ум под маской невинного и кроткого младенца.

Эллен – мягкими наставлениями, Мамушка – бесконечным ворчанием – стремились привить ей те качества, которые превратили бы её в по-настоящему желанную жену.

– Ты должна быть мягче, дитя мое, спокойнее, – убеждала Эллен дочь. – Негоже перебивать джентльменов, когда они ведут беседу, даже если тебе кажется, что ты сведуща в предмете лучше их. Джентльмены терпеть не могут строптивых девиц.

– Барышни, которые вечно хмурятся, выпячивают подбородок и твердят «я хочу» или «я не желаю», редко находят себе мужей, – мрачно пророчила Мамушка. – Истинная барышня должна потупить взор и молвить: «Как вам будет угодно, сэр» или «Быть может, вы и правы, сэр».

Вместе они обучили её всему, что подобает знать благородной женщине, но Скарлетт усвоила лишь внешнюю сторону благородства. Внутреннего изящества души, из которого должны рождаться эти манеры, она так и не постигла, не видя в нем никакой нужды. Видимости было вполне достаточно, ибо личина леди приносила ей желанную популярность, а большего ей и не требовалось. Джеральд не без гордости хвастал, что она первая красавица пяти округов, и в словах его была доля истины: почти все молодые люди в округе уже просили её руки, а многие искатели удачи наведывались и из более дальних краев – из Атланты и самой Саванны.

В шестнадцать лет, благодаря стараниям Мамушки и Эллен, она казалась самою кротостью, очаровательной и беззаботной, в действительности же оставаясь своенравной, тщеславной и упрямой. От ирландца-отца она унаследовала пылкий нрав и легко вспыхивающие страсти, от матери же ей достался лишь тончайший налет самоотверженности и терпения. Эллен так никогда до конца и не осознала, что это лишь тонкая пленка, ибо Скарлетт неизменно являла матери свое лучшее лицо, таила проказы, сдерживала гнев и старалась в её присутствии казаться тише воды: один укоризненный взгляд матери мог пристыдить её до слез.

Но Мамушка не питала на этот счет никаких иллюзий и неусыпно следила за каждым ее шагом. Глаза Мамушки были куда зорче материнских, и Скарлетт не могла припомнить случая, чтобы ей удалось всерьез обвести её вокруг пальца.

Двух любящих наставниц тревожили вовсе не жизнерадостность и не живость Скарлетт – этими чертами южанки привыкли гордиться. Их пугала в ней отцовская строптивость и необузданность; порой они всерьез опасались, что не сумеют скрыть эти опасные качества до тех пор, пока ей не подыщут достойную партию. Но Скарлетт твердо намеревалась выйти замуж – и именно за Эшли, – а потому готова была казаться скромной, покладистой и легкомысленной, раз уж именно такие девицы по вкусу мужчинам. Почему мужчины устроены столь нелепым образом, она не знала. Она лишь знала, что этот путь ведет к цели. Ей и в голову не приходило задумываться о причинах, ибо она решительно ничего не смыслила в тайных пружинах человеческой души – даже своей собственной. Она усвоила лишь одно: если совершить определенный жест или произнести нужные слова, мужчина неизбежно ответит ожидаемым образом. Это было сродни математической формуле, и давалось ей ничуть не труднее, тем более что математика была единственным предметом, в котором она преуспела в школьные годы.

Если о мужском складе ума она знала немного, то о женском – и того меньше, ибо женщины занимали её воображение еще меньше мужчин. У неё никогда не было подруг, и она ничуть не тяготилась этим одиночеством. Для неё все женщины, включая родных сестер, были заклятыми врагами, вышедшими на тропу охоты за одной и той же добычей – мужчинами.

Все женщины – за единственным исключением: её матери.

Эллен О’Хара была иной, и Скарлетт глядела на неё как на существо святое, стоящее особняком от остального рода людского. В детстве она порой путала мать с Пресвятой Девой, и теперь, став взрослее, не видела причин менять свое мнение. Для неё Эллен воплощала ту абсолютную надежность, которую способны даровать лишь небеса или мать. Она знала: её мать – само воплощение справедливости, правды, любящей нежности и глубокой мудрости – истинная леди.

Скарлетт всем сердцем желала стать похожей на мать. Трудность заключалась лишь в одном: если быть справедливой, правдивой и бескорыстной, то жизнь проходит мимо, а вместе с ней – и большинство кавалеров. А век человеческий слишком короток, чтобы лишать себя подобных радостей. Она еще успеет потом, когда выйдет замуж за Эшли и состарится, когда у неё найдется на это достаточно времени, она непременно станет такой, как Эллен. Но до тех пор…

Глава четвертая

В тот вечер за ужином Скарлетт, заменяя мать, исполняла обязанности хозяйки стола, но мысли её пребывали в полнейшем смятении из-за удручающего известия об Эшли и Мелани. Она с нетерпением поджидала возвращения матери от Слэттери: без неё она чувствовала себя беззащитной и покинутой. По какому праву эти Слэттери со своими бесконечными хворями отнимали Эллен у семьи именно сейчас, когда она, Скарлетт, так остро в ней нуждалась?

На протяжении всего томительного ужина громовой голос Джеральда не умолкал, и Скарлетт казалось, что еще немного – и она не выдержит этого напора. Отец совершенно позабыл об их дневном разговоре и вел нескончаемый монолог о последних вестях из Форт-Самтера, сопровождая свои речи ударами кулака по столу и размашистыми жестами. Джеральд привык верховодить за столом, и обычно Скарлетт, погруженная в свои девичьи думы, почти не слышала его; но сегодня она не могла отгородиться от этого рокота, как ни старалась, напряженно вслушиваясь в темноту за окном: не скрипнут ли колеса повозки, возвещая о приезде матери.

Разумеется, она не помышляла открыться матери в том, что так тяжко лежало у неё на душе: Эллен пришла бы в ужас и глубоко огорчилась бы, узнав, что её дочь вздыхает по человеку, обрученному с другой. И всё же в этой первой подлинной трагедии своей жизни Скарлетт жаждала хотя бы простого утешения материнским присутствием. Когда рядом была Эллен, она всегда ощущала себя в безопасности: не было такой напасти, которую мать не сумела бы смягчить одним своим появлением.