Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 10)

– Займи мое место за столом, милая, – проговорила Эллен, нежно коснувшись щеки Скарлетт рукой в митенке.

Невзирая на подступившие слезы, Скарлетт вся затрепетала от привычного волшебства материнской ласки, от едва уловимого аромата лимонной вербены, что исходил от её шуршащего шелкового платья. В Эллен О’Хара для дочери всегда крылось нечто, захватывающее дух – живое чудо, внушающее благоговение, пленяющее и дарующее покой.

Джеральд помог супруге сесть в экипаж и велел кучеру править осторожнее. Тоби, что ходил за его лошадьми вот уже двадцать лет, лишь выпятил губы в безмолвном возмущении: ему вздумали указывать, как делать его работу. Когда они тронулись, Тоби и Мамушка, сидевшие рядом, являли собой совершенный образец нескрываемого африканского недовольства.

– Если бы я не благодетельствовал этим грязным Слэттери на каждом шагу, – кипятился Джеральд, – они бы давно уступили мне свои жалкие акры болотной земли, и вся округа вздохнула бы с облегчением, избавившись от них. И тут же, мгновенно повеселев в предвкушении очередной каверзы, добавил:

– Идем, дочка, скажем Порку, будто я не только не купил Дилси, но и его самого продал Джону Уилксу.

Он швырнул поводья подбежавшему негритенку и направился к крыльцу. О горе Скарлетт он уже и думать забыл, поглощенный желанием подразнить своего слугу. Скарлетт побрела следом, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Ей подумалось, что союз её с Эшли был бы, в сущности, не более странным, нежели брак её отца и Эллен Робийяр. Как и прежде, она задавалась вопросом: каким образом её громогласный, грубоватый отец сумел заполучить в жены такую женщину, как мать, – ведь трудно было отыскать двух людей столь бесконечно далеких друг от друга по происхождению, воспитанию и складу души.

Глава третья

Эллен О’Хара исполнилось тридцать два года – возраст, считавшийся в те времена уже зрелым для женщины, подарившей жизнь шестерым детям и оплакавшей троих. Она была высока, на целую голову выше своего вспыльчивого маленького супруга, но в покачивающемся колоколе кринолина двигалась с такой невозмутимой грацией, что её рост почти не бросался в глаза. Шея, поднимавшаяся над лифом из черной тафты, была округлой, тонкой и сливочно-белой; казалось, её чуть откидывало назад под тяжестью пышного узла волос, убранных в сетку на затылке. От матери-француженки, чьи предки бежали с Гаити во время восстания 1791 года, Эллен унаследовала темные раскосые глаза, обрамленные чернильно-черными ресницами, и черные, как крылья ворона, волосы. От отца же, солдата наполеоновской армии, ей достались прямой длинный нос и волевой подбородок, мягкость которому придавала лишь плавная округлость щек. Но лишь сама жизнь могла запечатлеть на лице Эллен это выражение гордости, лишенной высокомерия, эту неизменную учтивость, эту печаль и полное отсутствие чувства юмора.

Она была бы ослепительно красива, если бы в её взгляде горел хоть какой-то огонь, в улыбке – хоть немного тепла, а в голосе – хоть капля непосредственности. Этот голос мягкой мелодией ложился на слух домочадцев и слуг. Она говорила с тем певучим, тягучим выговором прибрежной Джорджии, где гласные льются плавно, согласные звучат ласково, а французский акцент едва уловим. Эллен никогда не повышала голоса, отдавая приказание слуге или выговаривая ребенку, но именно ей в Таре повиновались беспрекословно, в то время как громогласные выкрики и шумные распоряжения её мужа попросту пропускались мимо ушей.

Сколько Скарлетт себя помнила, мать её оставалась неизменной: голос был одинаково мягок и сладок и в похвале, и в порицании; манеры – исполнены достоинства и спокойствия, вопреки повседневным тревогам неспокойного хозяйства Джеральда; дух – невозмутим, а спина – пряма, даже в те дни, когда она хоронила своих маленьких сыновей. Скарлетт ни разу не видела, чтобы мать, присев, коснулась спинки стула. И не помнила её праздной, без рукоделия в руках, если только Эллен не сидела за столом, у постели больного или над амбарными книгами плантации. При гостях она занималась изящной вышивкой; в иное же время в её руках мелькали сорочки Джеральда с оборками, платья дочерей или одежда для рабов. Скарлетт не могла вообразить материнскую руку без золотого наперстка, а саму её фигуру – без сопровождения маленькой негритянки, чья единственная обязанность состояла в том, чтобы вытягивать наметочные нити и повсюду носить за госпожой палисандровый ларец для шитья, пока та обходила дом, надзирая за кухней, уборкой и массовым пошивом одежды для всей усадьбы.

Скарлетт никогда не видела мать утратившей самообладание, как не видела её и в неопрятном виде, в какой бы час дня или ночи ей ни довелось на неё взглянуть. Когда Эллен собиралась на бал, на прием или просто в Джонсборо к Судебному дню, порой требовалось два часа, две горничные и Мамушка, чтобы привести её наряд в полное соответствие с её строгими требованиями; однако её скорые сборы в минуты крайней нужды граничили с чудом. Скарлетт, чья комната находилась напротив материнской, с пеленок знала этот приглушенный шорох торопливых босых ног по деревянному полу в предрассветные часы, этот настойчивый тихий стук в дверь и робкий шепот слуг, принесших весть о болезни, родах или смерти из белых домиков негритянского квартала. Ребенком она частенько подкрадывалась к двери и в узкую щелочку наблюдала, как Эллен выходит из темной спальни, где безмятежно похрапывал Джеральд, навстречу дрожащему пламени свечи – с сумкой лекарств под мышкой, с безупречно приглаженными волосами, и ни одна пуговка на её лифе не была расстегнута.

И ей всегда становилось так спокойно, когда доносился тихий, исполненный сострадания голос матери, идущей на цыпочках по коридору: «Тише, не шумите так. Вы разбудите мистера О’Хара. Всё не так страшно, никто не умрет». После таких слов можно было нырнуть обратно под одеяло, зная: раз Эллен бодрствует и ходит где-то по дому, значит, всё в полном порядке. По утрам, после бессонных ночей у постелей рожениц или умирающих, когда старый доктор Фонтейн и его сын были на выездах и ждать от них помощи не приходилось, Эллен, как ни в чем не бывало, занимала свое место во главе стола за завтраком; лишь темные круги под глазами выдавали усталость, но ни словом, ни жестом она не обнаруживала утомления. Под её величавой кротостью скрывалась стальная жилка, внушавшая благоговейный трепет всем домочадцам – Джеральду в той же мере, что и дочерям, хотя он скорее предпочел бы смерть, но никогда бы в этом не признался.

Порой, когда Скарлетт на цыпочках подходила на ночь поцеловать свою высокую мать в щеку, она всматривалась в её рот – с его слишком короткой и слишком нежной верхней губой, рот, который миру было так легко ранить. Она гадала: неужели эти губы могли когда-то изгибаться в беспричинном девичьем смехе, неужели они могли ночи напролет нашептывать секреты подружкам? Нет, в это верилось с трудом. Мать всегда казалась такой, как сейчас: оплот силы, кладезь мудрости, единственный человек, знающий ответы на все вопросы.

Но Скарлетт заблуждалась. Много лет назад Эллен Робийяр из Саванны хихикала по любому пустяку, как и всякая пятнадцатилетняя девочка в этом пленительном прибрежном городе, и точно так же нашептывала подругам свои тайны, открывая им всё, кроме одного-единственного сокровенного секрета. То был год, когда в её жизнь вошел Джеральд О’Хара, бывший старше её на двадцать восемь лет, – и одновременно год, когда её покинули юность и её черноглазый кузен Филипп Робийяр. Ибо когда Филипп, с его пылким нравом и горящим взором, навсегда уехал из Саванны, он унес с собой и тот свет, что жил в сердце Эллен, оставив маленькому кривоногому ирландцу, ставшему её мужем, лишь прекрасную оболочку.

Но Джеральду и этого было довольно: он и сам пребывал в оцепенении от невероятности того, что она всё-таки стала его женой. Если в ней чего-то и недоставало, он того попросту не замечал. При всей своей проницательности он понимал лишь одно: случилось чудо. Он – ирландец, не имевший за душой ни знатного рода, ни состояния, – сумел добиться руки дочери одной из самых богатых и гордых семей побережья. Ведь Джеральд О’Хара был человеком, который создал себя сам.

Джеральд прибыл в Америку из Ирландии двадцати одного года от роду. Уезжал он в спешке, как уезжали до него и после многие ирландцы – и те, кто был получше, и те, кто похуже, – при нем была лишь та одежда, что на плечах, два шиллинга сверх платы за проезд и цена, назначенная за его голову, которая, по его твердому убеждению, была явно несоразмерна проступку. Ни один оранжист по эту сторону преисподней не стоил британской короне – да и самому дьяволу – целых сто фунтов; но раз уж власти так разволновала кончина сборщика ренты при английском лендлорде, стало быть, Джеральду О’Хара надлежало уносить ноги – и как можно скорее. Правда, он величал того сборщика «оранжистским выродком», но, по мнению Джеральда, это еще не давало покойному права наносить оскорбление, насвистывая первые такты «Вод Бойна».

Битва на Бойне отгремела больше ста лет назад, но для семейства О’Хара и их соседей она словно бы случилась вчера: именно тогда их надежды и чаяния, равно как и земли с богатствами, развеялись в том же облаке пыли, что укрыло испуганного, бегущего принца Стюарта, оставив Вильгельма Оранского и его ненавистное воинство в оранжевых кокардах рубить ирландских сторонников короля-изгнанника.