Маргарет Митчелл – Унесённые ветром (страница 11)

По этой и многим иным причинам в семье Джеральда не сочли роковой исход ссоры чем-то из ряда вон выходящим – если не считать того, что последствия его оказались весьма прискорбны. О’Хара уже давно числились на дурном счету у английских ищеек по подозрению в деятельности против короны, и Джеральд был далеко не первым из рода О’Хара, кто между закатом и рассветом бесследно исчезал из Ирландии. Своих старших братьев, Джеймса и Эндрю, он почти не помнил – в памяти остались лишь двое неразговорчивых юношей, которые объявлялись и исчезали в глухие ночные часы по тайным делам или пропадали на целые недели, заставляя мать терзаться мучительной тревогой. Они подались в Америку еще раньше – после того, как под свинарником О’Хара обнаружили небольшой тайник с ружьями. Теперь они слыли преуспевающими торговцами в Саванне, «хотя одному лишь Господу известно, где это заведение находится», – как неизменно добавляла их мать, поминая старших сыновей; вот к ним-то и спровадили молодого Джеральда.

Он покинул отчий дом, получив на прощание торопливый материнский поцелуй в щеку и её горячее католическое благословение; напутствием же отца были слова:

– Помни, чьей ты крови, и ни перед кем не гни спины.

Пятеро статных братьев простились с ним с одобрительными, чуть покровительственными улыбками: Джеральд был младшим в доме и сущим недорослем в этой могучей семье.

Все пятеро братьев, как и отец, были ростом в шесть футов и выше, и плечи имели им под стать, но маленький Джеральд уже в двадцать один год осознал, что пять футов четыре с половиной дюйма – это всё, чем Господь в своей неизреченной мудрости счел нужным его наделить. В характере Джеральда было то, что он никогда не тратил времени на сожаления о своем малом росте и не видел в нем преграды к достижению любой цели. Более того, именно эта его коренастая малость и выковала его нрав: он рано усвоил, что маленьким людям надобно быть выносливыми, дабы выжить среди великанов. И Джеральд был вынослив.

Его рослые братья слыли людьми суровыми и нелюдимыми; семейное предание о навсегда утраченном величии жгло их бессловесной ненавистью и выплескивалось наружу едкими шутками. Будь Джеральд могучего сложения, он пошел бы той же тропой, что и прочие О’Хара, и втайне примкнул бы к мятежникам против правительства. Но Джеральд был, по ласковому выражению матери, «шумным да ершистым» – он вспыхивал мгновенно, был скор на расправу и носил в себе такое огромное бремя обид, что его, казалось, можно было потрогать руками. Он расхаживал среди рослых О’Хара, точно задиристый петушок на птичьем дворе среди птиц-великанов, и те любили его, добродушно подначивали, дабы послушать его рев, и поколачивали тяжелыми кулаками ровно настолько, насколько требовалось, чтобы младший брат не забывал своего места.

Если познания Джеральда, с которыми он прибыл в Америку, и были скудны, сам он того не знал. А если бы и подозревал, вряд ли бы это его обеспокоило. Мать выучила его грамоте и чистописанию. Считать он умел превосходно. На этом его книжная ученость и заканчивалась. Из латыни он знал лишь ответы мессы, а из всей истории – бесконечные притеснения, претерпеваемые Ирландией. Поэзии он не знал никакой, за вычетом Мура, а из музыки признавал лишь ирландские напевы, дошедшие до него сквозь века. Питая искреннее почтение к людям более образованным, нежели он сам, он не тяготился собственным невежеством. Да и к чему ему были все эти тонкости в новом краю, где даже самый неотесанный болотный ирландец мог сколотить огромное состояние? В стране, которая требовала от человека лишь силы да бесстрашия перед тяжким трудом?

Джеймс и Эндрю, принявшие его в свою лавку в Саванне, тоже не горевали о его слабой образованности. Разборчивый почерк, точность в счетах и смекалистость в торговле вызывали у них уважение, тогда как познания в литературе или тонкое чутье в музыке, будь они у молодого Джеральда, вызвали бы лишь презрительное фырканье. Америка в первые годы столетия была благосклонна к ирландцам. Джеймс и Эндрю, начавшие с того, что развозили товары в фургонах из Саванны во внутренние районы Джорджии, со временем обзавелись собственной лавкой, и Джеральд преуспевал вместе с ними.

Край этот пришелся ему по сердцу, и очень скоро он, по собственному убеждению, обратился в настоящего южанина. Многое на Юге – и в самих южанах – так и осталось для него загадкой; однако со всей присущей ему цельностью он перенял их воззрения и обычаи в той мере, в какой мог их постичь: покер и скачки, горячие политические споры и дуэльный кодекс, права штатов и ненависть к янки, рабство, власть Короля Хлопка, презрение к «белой швали» и подчеркнутую учтивость в обращении с дамами. Он даже привык жевать табак. Что же до умения много пить, не теряя головы, то этому ему и учиться не пришлось – он с этим даром родился.

Но Джеральд оставался Джеральдом. Его быт и взгляды претерпели изменения, но менять свои манеры он не намерен был вовсе, даже если бы и мог. Он не уставал восторгаться ленивым изяществом богатых плантаторов, владельцев риса и хлопка, которые въезжали в Саванну из своих окутанных мхом владений на породистых скакунах, а за ними следовали экипажи их не менее утонченных жен и повозки со слугами. Но самому Джеральду такая изысканность не светила вовек. Их тягучие, певучие голоса ласкали слух, но его собственная бойкая ирландская скороговорка намертво прилипла к языку. Ему импонировала та легкость, с которой они вели важные дела, ставили на карту состояние, плантацию или раба при одном повороте карты и сносили проигрыш с небрежным добродушием, не поднимая шума более, чем когда бросали медные гроши чернокожим детишкам. Но Джеральд познал нужду и так и не сумел научиться расставаться с деньгами с легкостью и достоинством. Прибрежные жители Джорджии были племенем приятным – мягкоголосые, вспыльчивые и обворожительно противоречивые, – и Джеральд полюбил их всей душой. Но в молодом ирландце, взращенном в краю, где ветры веют сыростью и холодом, а туманные болота не сулят лихорадок, жила кипучая, неуемная живость, резко выделявшая его на фоне этих праздных людей тропического солнца и малярийных топей.

У них он усваивал то, что считал полезным, остальное же отметал. Самым ценным из всех южных обычаев он признал покер – покер и крепкую голову, способную выдержать изрядную дозу виски; именно эта природная склонность к картам и янтарному напитку принесла Джеральду две из трех самых дорогих его сердцу вещей: камердинера и плантацию. Третьей же была жена, чье появление он мог приписать лишь непостижимому Божьему милосердию.

Слуга по имени Порк, блестяще-черный, исполненный важности, сведущий во всех тонкостях господского туалета, достался ему в результате ночной карточной баталии с плантатором с острова Сент-Саймонс, чья отвага в блефе не уступала Джеральду, а вот умение держать удар после новоорлеанского рома – подкачало. Хотя прежний хозяин Порка впоследствии сулил за него двойную цену, Джеральд упрямо стоял на своем: владение первым рабом – и к тому же «лучшим, черт возьми, камердинером на всём побережье» – стало его первой ступенью к той жизни, о которой он грезил. Джеральд вознамерился стать рабовладельцем и джентльменом-землевладельцем.

Он твердо решил для себя, что не намерен коротать век, подобно Джеймсу и Эндрю, растрачивая дни на торги, а ночи – на корпение при свечах над бесконечными колонками цифр. В отличие от братьев, Джеральд остро ощущал то клеймо «торгашества», что неминуемо ложилось на всякого, кто занимался коммерцией. Джеральд жаждал быть плантатором. С тем неистовым голодом, что живет в ирландце, чьи предки были лишь арендаторами на земле, когда-то кормившей их народ, он жаждал видеть собственные угодья, уходящие за горизонт зеленым ковром. С непоколебимой решимостью он мечтал о собственном доме, собственной плантации, своих конях и рабах. И здесь, в этом новом краю, свободном от двух напастей, что терзали оставленную им родину – непосильных податей, пожиравших урожаи, и вечного страха перед неминуемой конфискацией, – он был полон решимости заполучить всё это. Однако вскоре он обнаружил, что поставить перед собой цель – это одно, а вот достичь её – совсем иное. Прибрежная Джорджия была слишком прочно захвачена укоренившейся аристократией, чтобы он мог рассчитывать занять там то положение, к которому стремился.

И тогда судьба, подыграв ему в покере, поднесла ему в дар плантацию, которую он позже нарек Тарой, и разом перенесла его с побережья в холмистое предгорье северной Джорджии.

То было в одном из салунов Саванны погожим весенним вечером, когда случайный разговор сидевшего неподалеку незнакомца заставил Джеральда навострить уши. Незнакомец, уроженец Саванны, только что вернулся в родной город после двенадцати лет странствий по внутренним районам штата. Как выяснилось, он оказался в числе победителей земельной лотереи, устроенной властями для раздела бескрайних просторов средней Джорджии, уступленных индейцами за год до прибытия Джеральда в Америку. Этот человек отправился туда и построил плантацию, но теперь, когда его большой дом сгорел, до смерти устал от этого «проклятого захолустья», и был бы счастлив сбыть его с рук при первой же возможности.