Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 18)

«О-о! – От восторга она запустила пальцы в строгую свою прическу. – Что же я за дура такая? Ну почему я не подумала об этом раньше? Надо срочно сообразить, каким образом дать ему понять. Он не стал бы жениться на Мелани, если б знал, что я люблю его! Разве он смог бы?..»

Внезапно до нее дошло, что Джералд перестал читать и мать уже смотрит на нее. Она поспешно принялась за свою часть, машинально перебирая четки и не вдаваясь в смысл слов, но с таким глубоким чувством, что Мамми открыла глаза и устремила на нее взыскующий взор. Скарлетт закончила читать положенное ей, настала очередь Сьюлен, а затем Кэррин, а она все летела вперед, упиваясь своей идеей.

Еще не поздно, даже сейчас! Сколько раз графство было скандализовано побегами влюбленных, когда жениха или невесту уводил кто-то третий практически от алтаря. А у Эшли не было еще и оглашения помолвки! Да, время есть, времени полно!

Если между Эшли и Мелани нет никакой любви, а только обещание, данное сто лет назад, так разве ему нельзя нарушить это обещание и жениться на Скарлетт? Конечно, он так и поступит, если узнает, что она, Скарлетт, любит его. Она должна найти способ дать ему знать. И она найдет! А тогда…

Ей пришлось резко оторваться от сладких мечтаний, потому что она забыла про ответствия, и теперь вот мама глядит на нее укоризненно. Включаясь снова в ритуал, Скарлетт быстро обвела глазами комнату. Коленопреклоненные фигуры, мягкий свет лампы, смутные тени у дверей, где негры покачиваются в такт молитве, знакомая обстановка, что была ей так ненавистна час назад, – все вдруг окрасилось ее собственным чувством, и комната опять оказалась очень милым местечком. Никогда ей не забыть этот момент и эту сцену!

«Богородица, Дева, радуйся», – пропела речитативом мать. Начиналась литания Пречистой Деве, и Скарлетт послушно приговаривала ответствие: «Молись за нас, молись за нас», пока Эллен воздавала хвалу Богородице.

С самого детства для Скарлетт это был миг восхищения Эллен, преклонения перед нею – даже больше, чем перед Богородицей. Может быть, это святотатство, но, когда произносились древние фразы во славу Марии, Скарлетт, закрыв глаза, видела всегда поднятое к небу лицо матери, а не Благословенной Девы. И слова эти были прекрасны, потому что относились к Эллен: «Утешение скорбящим, Исцеляющая страждущих, Средоточие мудрости, Приют сирым и грешным». Но сегодня, в этом своем приподнятом, экзальтированном состоянии духа, Скарлетт впервые увидела необыкновенную красоту в самой церемонии – красоту, превосходящую все, что она переживала до сей поры. И от всего сердца возблагодарила Всевышнего, что указал ей путь – из ее несчастья прямо в объятия Эшли.

Когда прозвучало последнее «аминь», все стали подниматься с колен, некоторые – с трудом разгибая затекшие члены, а Мамми так вообще пришлось ставить на ноги соединенными усилиями Тины и Розы. Порк взял с каминной полки длинный жгут свернутой бумаги, зажег его от лампы и вышел в холл. Напротив лестницы стоял буфет, слишком громоздкий для столовой, а на нем – несколько ламп и длинный ряд свечей в подсвечниках. Порк зажег одну лампу и три свечи и величавой поступью придворного камергера, освещающего королю и королеве путь в их покои, повел процессию по лестнице. Лампу он держал высоко над головой. За ним шла Эллен об руку с Джералдом, а дальше девочки, каждая со своей свечой.

У себя в комнате Скарлетт поставила подсвечник на высокий комод и нашарила в темном чреве гардероба бальное платье, которое требовалось подшить. С платьем на руке она осторожно пересекла коридор, но не успела постучаться к родителям, как услышала сквозь неплотно прикрытую дверь голос Эллен, тихий, но непреклонный:

– Мистер О’Хара, вы должны уволить Джонаса Уилкерсона.

Джералд взорвался:

– А где прикажете мне достать другого надсмотрщика, который не обдерет меня как липку?

– Он должен быть уволен, и немедленно, завтра же утром. Большой Сэм – хороший десятник и сумеет выполнять его обязанности, пока вы не наймете другого надсмотрщика.

– Ха! Понял. Так это он обрюхатил…

– Он должен быть уволен.

«Значит, он и есть папаша Эмминого беби, – подумала Скарлетт. – О, ну конечно, чего еще можно ожидать от мужчины-янки и девицы из белой швали». Благоразумно выдержав паузу, пока отец перестанет брызгать слюной, она постучалась и отдала платье матери.

К тому времени, как Скарлетт разделась и потушила свечу, план на завтрашний день у нее уже был готов и продуман до мельчайших деталей. Все просто: с Джералдовой прямолинейностью она наметила себе цель, сосредоточилась на ней и выбрала кратчайший путь для ее достижения.

Во-первых, ей надо быть «гордой», как наказал Джералд. С момента появления в «Двенадцати дубах» она будет пребывать в самом игривом и веселом своем образе. Ни у кого не должно возникнуть ни тени подозрения, что она упала духом из-за Эшли и Мелани. И она будет флиртовать напропалую, с каждым. Это будет жестоко по отношению к Эшли, но зато заставит его еще сильнее жаждать ее. Она не станет пренебрегать ни одним мужчиной брачного возраста, будь то Фрэнк Кеннеди с этими его рыжими бакенбардами, ухажер сестрички Сьюлен, или робкий, стыдливый тихоня Чарлз Гамильтон, братец Мелани. Они облепят ее, как пчелы улей, и, конечно, Эшли тоже потянет от Мелани в круг ее обожателей. Потом она как-нибудь ухитрится оказаться на несколько минут наедине с ним, в стороне от толпы. Она надеялась, что все пойдет именно так, потому что другой путь гораздо сложнее. Однако если Эшли не сделает первый шаг, то ей просто придется сделать это самой.

И вот они остаются наконец вдвоем, а у него перед глазами еще свежа картина, как другие мужчины роятся вокруг нее, и под сильным впечатлением от того факта, что каждый из них желает ее, он не сумеет спрятать выражение тоски и отчаяния, которое она ловила порой на его лице. И тогда она опять сделает его счастливым, дав ему понять, что хоть она и пользуется таким успехом, но его она предпочла бы любому мужчине в мире. И когда она признается – со всей скромностью, разумеется, как пристало леди, – то она, такая хорошенькая, станет для него еще в тысячу раз милее. Конечно, все будет очень прилично, ей и в страшном сне не приснилось бы прямо объявить ему, что она его любит, – такие вещи вообще никогда нельзя делать. Но как построить разговор – это мелочь, которая не беспокоила ее вовсе. Она устраивала подобные ситуации и раньше, сумеет и теперь.

Она лежала в постели, и в призрачном свете луны ей рисовалась вся сцена. Она видела, как на лице Эшли удивление сменяется блаженством, когда он осознает, что она действительно любит его, и уже слышала слова, как он просит ее стать его женой.

Естественно, ей придется сказать, что она просто и помыслить не может о свадьбе с человеком, который обручен с другой. Он будет настаивать, и в конце концов она позволит себя уговорить. Тогда они решат бежать в Джонсборо… и-и…

И завтра к этому времени она может уже быть миссис Эшли Уилкс!!!

Она уселась в постели, обхватив коленки, и целую минуту, целую вечность предавалась счастью БЫТЬ миссис Эшли Уилкс – молодой женой Эшли! Потом легкий холодок забрался ей в сердце. Предположим, завтра не сложится, как она задумала? Предположим, Эшли не попросит ее бежать с ним в Джонсборо? Она решительно изгнала подобные мысли.

«Не буду думать об этом сейчас, – сказала она твердо. – Если я начну об этом думать, то расстроюсь. Да и с какой бы стати все пошло не так, как я хочу, – если он меня любит. А я знаю, что да!»

Она вздернула подбородок, и светлые, обведенные черной каймой глаза сверкнули в лунном свете. Эллен никогда не говорила ей, что желание и достижение – это материи разные; и жизнь не научила ее, что далеко не все дается с наскоку. Она лежала среди серебристых теней и с храбрым сердцем строила планы, какие строят шестнадцатилетние, когда мир прекрасен, поражение невозможно, а хорошенькое платье и милое личико считаются подходящим оружием, чтобы победить судьбу.

Глава 5

Было десять утра. День выдался очень теплый для апреля, золотистые лучи солнца заливали комнату Скарлетт, струясь потоком в распахнутые окна с голубыми занавесками. Кремовые стены стали еще светлее, мебель красного дерева светилась, как вино, а пол – в тех местах, где его не прикрывали веселые пятна ковриков, – блестел, как стеклышко.

В воздухе уже чувствовалось лето, первый намек на жаркое лето Джорджии: весна еще в самом разгаре и с большой неохотой уступает дорогу палящему зною. Комнату заполнило благоуханное бархатное тепло, насыщенное ароматами множества цветов, только что распустившихся деревьев и свежей, влажной красной земли. Из окна видны были два ряда нарциссов, окаймляющих посыпанную гравием подъездную дорожку, и золотистые массы кустов жасмина, скромно опустивших к земле цветущие ветки – как юбки на кринолинах. Пересмешники и сойки ссорились за обладание магнолией прямо под окном у Скарлетт – это у них была старая вражда, сойки кричали резко и пронзительно, а сладкоголосые пересмешники – плаксиво.

В такое утро Скарлетт обязательно потянуло бы к окну – упереться руками в широкий подоконник и упиваться запахами и звуками «Тары». Но сегодня ей хватило одного торопливого взгляда на сияющую лазурь: «Слава богу, дождя не будет».