Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 14)

Навсегда ушел в прошлое отцовский дом – прекрасный, легкий и совершенный, как женское тело, как парус на ветру. Бледно-розовые оштукатуренные стены особняка, построенного во французском колониальном стиле, поднимались над высоким цоколем, отчего здание казалось еще грациознее; к дверям вели плавно изогнутые пролеты лестницы в затейливом плетении литых чугунных перил… Туманный призрак богатого, изысканного, теперь чужого дома.

Вместе с роскошью и уютом особняка в Саванне Эллен оставила, как выяснилось, и все блага цивилизации, попав совсем в иной и непонятный мир. Словно пересекла континент. Здесь, на севере Джорджии, простирался суровый край, и им владели сильные люди. С высокого плато у подножия Голубого хребта ей открылась панорама покатых холмов с мощными выходами гранита и высоченными сумрачными соснами. Дикая, первозданная природа – ничего общего с укрощенной мягкостью побережья. Там – тихая краса зарослей на островах, изукрашенных серым лишайником и увитых лианами, белая полоса пляжей, горячих от субтропического солнца, песчаные равнины, утыканные пальмами и пальметто[5].

А здешние места знавали и зимнюю пронизывающую стужу, и летний палящий зной; закаленный народ кипел энергией и жаждой жизни. Мужчины были добры, учтивы, щедры, искрились шутками, но и сильны, мужественны и горячи на руку. Для жителей побережья особый шик состоял в том, чтобы сохранять небрежно-беззаботный вид в любом деле и в любой ситуации; даже дуэли и кровная вражда бессильны были заставить их потерять лицо. Здесь же люди давали волю гневу и вспышкам жестокости. Там жизнь устоялась, замедлила свой бег; здесь она била ключом – молодая, здоровая, свежая.

В Саванне все знакомые Эллен были скроены на один манер – настолько сходились они во взглядах и привычках, а тут она столкнулась со множеством различных типов. В северной Джорджии оседали переселенцы из других частей штата, а также из Виргинии и обеих Каролин, из Европы и из северных штатов. Некоторые новички, как Джералд, искали возможности разбогатеть; другие, подобно Эллен, происходили из старых, родовитых семейств, но жизнь в отчем доме стала почему-либо для них нестерпимой, и они думали найти покой в дальнем краю; многие переехали вообще безо всяких причин, если не считать беспокойной тяги к переменам, унаследованной от первопроходцев.

У каждого были свои корни – происхождение, воспитание, образование, обычаи, и в результате самым естественным образом сложилась жизнь практически без условностей, что для Эллен было ново, и к такому укладу она не смогла приспособиться. Там, на побережье, она всегда знала, как поступит человек в определенных обстоятельствах. Но никто и никогда не мог бы предсказать, как поступит житель северной Джорджии.

Дела в графстве шли весьма успешно – даже на фоне общего процветания всего американского Юга. Мир требовал хлопка, и только что поднятая целина, богатая и плодородная, давала его в изобилии. Хлопок определял биение пульса красных земель: вспашка, посадка и сбор урожая. В красных спиралевидных бороздах росли деньги, большие деньги – а с ними и спесь, и чванство, расцветающие на зеленых кустиках, покрытых белым пухом. Если хлопок так обогатил их за одно поколение, то насколько же богаче они станут в следующем!

Уверенность в том, что завтра будет еще лучше, добавляла им азарта, они купались в радостях жизни с усердием, совершенно непонятным Эллен. У них были деньги и были рабы, у них всего хватало, веселись не хочу. А они хотели. Им нравилось развлекаться. Похоже, они никогда не бывали заняты до такой степени, чтобы не бросить все дела ради рыбалки, охоты или скачек. Недели не проходило без этих их барбекю и балов.

Эллен не могла, да и не хотела стать совершенно как они, стать одной из них – слишком многое у нее было связано с Саванной, но она относилась к ним с уважением, а со временем отучилась пугаться их свободы, раскованности и прямоты; ее даже восхищало их умение ценить человека таким, каков он есть.

В графстве ее полюбили. Рачительная хозяйка, хорошая мать и преданная жена – такой была теперь Эллен. Разбитое сердце и самоотречение могли бы привести ее в монастырь, но вместо этого она посвятила всю себя своему ребенку, своему дому и мужчине, который увез ее из Саванны, подальше от воспоминаний, и ни о чем не расспрашивал.

Скарлетт росла крепеньким, здоровым и резвым ребенком – по мнению Мамми, так для девочки даже чересчур, и, когда ей исполнился годик, у Эллен родился второй ребенок, Сьюзен Элинор, которую все называли Сьюлен, а в положенный срок явилась на свет и Кэррин – Кэролайн Айрин. Потом настала очередь мальчиков, но они умирали во младенчестве, еще до того, как вставали на ножки, и теперь все трое покоились в земле под сенью кедров, в сотне ярдов от дома, и на каждом камне имя: «Джералд О’Хара, мл.».

С тех пор как в «Тару» приехала Эллен, поместье переродилось. В свои пятнадцать лет Эллен полностью была готова к обязанностям жены плантатора. До замужества для девушки что главное? Быть красивой, приветливой, милой – словом, услаждать глаз, а то и замуж не выйдешь. Но уж после этого от нее ожидается умение вести дом: она должна взять в свои руки хозяйство, в котором человек сто народу, черных и белых. Девочек так и растили, имея это в виду.

Эллен тоже получила надлежащую подготовку, как и любая благовоспитанная девица ее круга, и, кроме того, при ней была Мамми, а Мамми обладала таким зарядом энергии – мертвого могла оживить, не то что ленивого негра. Эллен быстро внесла порядок в Джералдово хозяйство, навела в нем лоск и блеск, и «Тара» стала ну просто красавица.

Дом ведь мало того что строился без какого-либо архитектурного плана, но потом еще по всякому случаю обрастал лепившимися как попало пристройками; однако стараниями Эллен он приобрел такое очарование, что отсутствие первоначального замысла вовсе стало незаметно. Кедровая аллея, ведущая от главной дороги к дому – без такой аллеи в Джорджии и дом не дом, – аллея эта создавала своей темной, тенистой, холодноватой массой отличный фон для всяческой другой растительности, казавшейся по контрасту еще ярче. К белым кирпичным стенам дома прильнула глициния, оплетая веранды и смыкаясь с розовым шелком миртовых кустов у дверей и белыми звездами магнолий на лужайке, – все это цветущее чудо маскировало грубую тяжеловесность постройки.

Весной и летом густо поросшая клевером и бермудской травой лужайка делалась изумрудно-зеленой и по этой причине неотразимо привлекательной для индюшачьих и гусиных стай, коим полагалось копошиться за домом, так сказать в тылу. Вожаки стай то и дело собирали втихомолку свое воинство и водили его в походы на передовую, на фасадный двор, соблазненные дивной травкой и сладостным обещанием, таившимся в гроздьях жасминовых бутонов и в цинниях на клумбах. Во избежание грабежей на переднее крыльцо был посажен часовым черный мальчонка. Он тоже стал неотъемлемой частью пейзажа «Тары» – маленький негритенок, вооруженный драным полотенцем, сидящий на ступеньках с самым разнесчастным видом: ну как же, ему запрещено стегать прутом нахальную птицу и швыряться камнями, а только и можно что махать и хлопать полотенцем и шугать ее.

У Эллен дюжины мальчишек побывали на этом посту, выполняя первую в жизни ответственную задачу из тех, что возлагались на мужскую часть рабов в «Таре». По достижении десяти лет ребят отдавали в учение к Папаше – старому сапожнику, починявшему обувь для всего населения плантации, или к Амосу – каретнику и плотнику, или к скотникам Филиппу и Каффи – ходить за коровами и мулами. Если ученики не выказывали способности и прилежания ни в одном из этих занятий, то становились полевыми работниками, утрачивая в глазах негров всякое право претендовать хоть на какое-то общественное положение.

Жизнь Эллен текла не очень-то легко, веселья в ней тоже не замечалось. Но она и не ожидала, что жизнь будет легкой. А что нет счастья и веселья – ну, такова женская доля. Это ведь мужской мир, и она приняла его как данность. Мужчина – владелец, собственник, а женщина ведет его дела. Мужчина собирает дань уважения своим организаторским талантам, и женщина превозносит его ум. Мужчина ревет белугой от занозы в пальце, а женщина заглушает подушкой стоны во время родов, дабы не потревожить его сон. Мужчины бранятся, напиваются, женщины не слышат брани и без горьких слов укладывают своих пьяниц спать. Мужчины бывают хвастливы, грубы и несдержанны на язык; но женщины – это всегда доброта, приветливость и всепрощение.

Эллен умела нести свой крест, не теряя обаяния женственности, ведь она была истинная леди – и по крови, и по воспитанию. Естественно, она хотела воспитать настоящими леди и своих дочерей. С младшими дело подвигалось хорошо, потому что Сьюлен, страшно озабоченная своей привлекательностью, внимала каждому слову матери, а Кэррин была девочка смирная и легкоуправляемая. Но Скарлетт – вся в отца – сочла, что положение знатной дамы не требует большого труда.

Она не любила играть со своими скромными сестричками или с благовоспитанными девочками Уилкс, предпочитая негритянскую детвору и мальчиков с соседних плантаций, и могла не хуже любого из них лазить по деревьям и кидаться камнями. Мамми негодовала, возмущалась, называла такие замашки предательством по отношению к Эллен и призывала Скарлетт вести себя как подобает маленькой леди. Эллен же была в таких вещах более толерантна и дальновидна. Товарищи по детским играм скоро вырастут и превратятся в женихов, а первейший долг девушки – сделать хорошую партию. И Эллен говорила себе, что просто ее ребенок полон жизни и есть еще время научить девочку искусству быть привлекательной для мужчин.