Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 15)

К этой цели и свелись в конечном счете соединенные усилия Эллен и Мамми, а Скарлетт, подрастая, делалась в этом предмете очень способной ученицей, хотя из других дисциплин не усваивала практически ничего. Вопреки стараниям череды гувернанток, а потом и педагогов Фейетвиллской женской школы, где она провела два года, образование ее носило лишь эскизный характер. Зато ни одна девушка в графстве не умела танцевать так грациозно, как она. Скарлетт знала, как надо улыбаться, чтобы показать ямочки на щеках, как пройтись на цыпочках, чтобы юбки на обруче всколыхнулись самым умопомрачительным образом; она освоила особую технику взгляда: смотришь прямо в лицо мужчине, потом опускаешь глаза, смежаешь веки и трепещешь ресницами – полное впечатление, что ты вся дрожишь от нежных чувств. А более всего училась она искусству скрывать острый ум и проницательность под миленькой, пустенькой детской мордашкой, которая так нравилась мужчинам.

Эллен со своими деликатными наставлениями и Мамми с вечными придирками – обе они трудились над тем, чтобы оснастить ее качествами, необходимыми для будущей жены.

– Будь помягче, родная, и немного степеннее, – говорила Эллен. – И не надо перебивать джентльменов, даже если тебе кажется, что ты разбираешься в деле лучше, чем они. Джентльмены не любят превосходства в девушках.

А Мамми вещала профессорским тоном:

– Молодые барышни, которые хмурят лоб, да задирают нос, да твердят то и дело: «А я хочу! А я не буду!» – вот такие-то никогда хорошего муженька не отхватят. Молодым барышням положено глазки вниз и тихонько эдак: «Да, саа. Конечно, саа. Как вам будет угодно, саа».

Каждая по-своему, они учили ее всему тому, что нужно знать замужней женщине и что должно быть присуще светской даме, но Скарлетт усваивала только внешние знаки благородного происхождения, а то, что эти знаки должны проистекать из внутренних достоинств, казалось ей совершенно излишним. Зачем? Достаточно наружности: у нее есть манеры, а положение знатной дамы уже само по себе способствует успеху в обществе – большего и не требуется. Джералд хвастал, что она первая красавица на все пять графств, и не без оснований, поскольку дочь получила предложения чуть не от каждого молодого человека из соседних имений и имела множество воздыхателей в других, отдаленных местах – в Атланте и Саванне.

В шестнадцать лет, благодаря Эллен и Мамми, она выглядела милой, беспечной прелестницей, оставаясь на самом-то деле своевольной и упорной гордячкой. У нее был горячий, страстный, вспыльчивый нрав ирландца-отца и ничего от самоотверженной, многотерпеливой натуры матери. У Эллен она взяла только внешний лоск, да и то тончайший слой. Эллен так и не осознала до конца, что это всего лишь лоск, потому что Скарлетт всегда старалась предстать перед ней в лучшем свете, скрывая свои выходки и перепады настроения; словом, в присутствии Эллен это была паинька и тихоня, которая могла устыдиться до слез от одного укоризненного материнского взгляда.

Но Мамми не питала иллюзий на этот счет и постоянно была начеку, как бы не проглядеть трещинку в оболочке. У Мамми глаз был куда острее, чем у Эллен, и Скарлетт не могла припомнить случая, когда бы ей удавалось долго ее дурачить.

Любящие наставницы сокрушались не оттого, что Скарлетт искрится живостью и пленяет всех подряд своим юным очарованием. Такие черты составляли гордость южанок. Нет, их заботило в ней Джералдово твердокаменное упорство и неудержимая пылкость, они даже побаивались – а вдруг не получится сохранить в тайне этакую опасную ущербность своей воспитанницы, пока она не сделает приличную партию. Однако Скарлетт уже решила: она выйдет замуж, выйдет за Эшли, и у нее хватит воли казаться пустоголовой уступчивой скромницей, если это и есть те качества, которые привлекают мужчин. Почему с мужчинами следует поступать подобным образом, ей неведомо. Известно только, что такие методы срабатывают. И никогда это не занимало ее настолько, чтобы утруждаться продумыванием всей цепочки причин и следствий. Она не разбиралась во внутренних побуждениях людей, даже свою душу не понимала толком. Она просто знала, что если она поступит так-то и так-то, то мужчины непременно откликнутся и добавят еще свое то-то и то-то. Как в математическом уравнении и ничуть не труднее, тем более что математика – это единственный предмет, который давался ей в годы учебы с легкостью.

Если она мало что понимала в мужской психологии, то в женской – и того меньше, потому что женщины меньше интересовали ее. У нее никогда не было подруг, и она не чувствовала, что в этом смысле ей чего-то не хватает. По ней так все женщины, и две ее сестры в том числе, – это самой природой созданные враги и соперницы в преследовании одной и той же дичи – мужчины.

Все женщины, за одним единственным исключением.

Ее мать, Эллен О’Хара, отличалась от всех, она была другая, и Скарлетт смотрела на нее как на святыню, не имеющую ничего общего с человеческим родом. Когда Скарлетт была маленькая, она соединила свою маму с Непорочной Девой Марией и теперь, став старше, не понимала, с какой стати менять мнение. Под крылом у Эллен ей было тепло и покойно – такое чувство защищенности могут дать только силы небесные и родная мать. Ее мама, и она точно это знала, являет собой воплощение справедливости, правды, любящего сердца и глубокой мудрости – настоящая знатная дама, истинная леди.

Скарлетт очень хотелось быть похожей на мать, быть такой, как мать. Одна лишь помеха: как только станешь такой вот правильной, правдивой, нежной и самоотверженной, сразу ведь пропадет почти вся прелесть жизни и поклонников растеряешь… А жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться такими приятными вещами. Когда-нибудь, когда она будет замужем за Эшли и станет старше, наступит день и она поймет, что пора, вот тогда она постарается стать похожей на Эллен. Но до того…

Глава 4

В тот вечер за ужином Скарлетт заменяла мать, следя за тем, чтобы ничего не упустить из обязанностей хозяйки дома, но мысли ее были в разброде – никак она не могла свыкнуться с этой ужасающей вестью насчет Эшли и Мелани. С отчаянным нетерпением ждала она возвращения Эллен: без матери она чувствовала себя потерянно и одиноко. По какому праву эти Слэттери, с их вечными болячками, вытаскивают мать из дому, когда она так нужна ей самой! И в продолжение всей этой кошмарной трапезы ей в уши барабанил гулкий голос Джералда. Ну, все, еще минута – и она взорвется. Он начисто позабыл об их разговоре и затянул свою песню про последние новости из Форт-Самтера, для большей выразительности размахивая руками и припечатывая каждую фразу кулаком по столу. Джералд всегда перекрывал все голоса за столом, свои монологи он ввел в обычай, и Скарлетт давно привыкла слушать его вполуха, предаваясь в это время собственным мыслям. Но сегодня ей нельзя отключиться, и она изо всех сил ловила звуки со двора, напряженно ожидая услышать скрип коляски, возвещающий приезд Эллен.

Конечно же она вовсе не собиралась рассказывать матери о том, что ее гнетет. Эллен была бы потрясена и очень опечалена, узнай она, что ее дочь мучается из-за человека, помолвленного с другой. Просто Скарлетт знала, что рядом с матерью ей станет легче, она это знала всегда и даже теперь, погруженная в пучину своей первой трагедии, надеялась на мать. Нет такой беды, которую Эллен не смогла бы облегчить уж одним своим присутствием.

С подъездной дорожки донесся скрип колес, Скарлетт так и подскочила, но почти сразу же опустилась опять на стул: коляска обогнула дом и въехала на задний двор. Это не может быть Эллен – она вошла бы через главную дверь. Послышалась возбужденная быстрая болтовня негров и визгливый смех. Взглянув в окно, Скарлетт увидела Порка, он высоко держал пылающий сосновый сук, а из повозки вылезали какие-то люди – не разобрать во тьме двора. Они смеялись, перекидывались словами, звуки возникали и таяли в тихом ночном воздухе – довольные гортанные голоса, мирные, приятные, домашние звуки. Чьи-то ноги затопали по ступенькам заднего крыльца, потом по проходу, ведущему в главный дом, и остановились за дверью столовой. Короткий громкий шепот, дверь открывалась, и на пороге возник Порк, сам на себя не похожий – куда девалась его солидность? – он вращал белками глаз, сверкал зубами, шумно дышал и весь светился гордостью, – прямо жених.

– Миста Джералд! – возгласил он. – Ваша новая женщина прибыла!

– Что еще за новая? Я новых не покупал, – заявил Джералд, напуская на себя свирепость.

– Нет, маса! Нет, миста Джералд, вы покупали! Покупа-али, маса, да-а! И она тута, она хочет поговорить с вами, маса!

– Ну давай, веди сюда свою новобрачную, – велел Джералд.

Порк обернулся и поманил жену, только что явившуюся с плантации Уилкса, чтобы влиться в число домочадцев «Тары». Она ступила в комнату, а позади, почти незаметная за обширными цветастыми юбками, крутилась, прижимаясь к материнским ногам, ее дочь, мелкая двенадцатилетняя девчонка. Сама же Дилси была высока ростом и держалась очень прямо. Сколько ей лет, определить было трудно: ни складочки, ни морщинки на неподвижном бронзовом лице; такая внешность может быть в любом возрасте – от тридцати до шестидесяти. В чертах явственно проступала индейская кровь, перевешивая негритянскую. Красноватый цвет кожи, узкий высокий лоб, высокие выступающие скулы и орлиная горбинка носа, неожиданно расплющенного на конце, над толстыми негритянскими губами, – все в ней выказывало смешение двух рас. Она вошла в дом с полным самообладанием и так величаво, что Мамми нечего было с ней и тягаться. Оно и понятно: Мамми это приобрела с годами, а Дилси такой родилась.