Маргарет Митчелл – Унесенные ветром. Том 1 (страница 12)

Джералд закрыл глаза и в покое мирно лежащих полей вдруг ясно понял: вот он и дома. Здесь, где он стоит сейчас, поднимутся новые белые стены. Через дорогу будет изгородь из жердей – выгон для сытых толстобрюхих коров и породистых лошадей. А красные земли, сбегающие по склонам холма к плодородной пойме реки, засияют белизной, как гагачий пух под солнцем, – хлопок, акры и акры хлопка! Звезда О’Хара всходила снова.

Джералд взял свою небольшую долю из общего котла, призанял монет у своих не пылавших энтузиазмом братьев, получил хорошенькую сумму под залог земель и с этими деньгами, купив своих первых полевых работников, уехал в «Тару», жить одиноким холостяком в домике надсмотрщика, пока не будет готов его собственный белостенный дом.

Он расчистил поля, разбил хлопковые плантации, занял у братьев еще денег и купил еще рабов. В семействе О’Хара действовали законы клана, все они держались друг друга и в процветании, и в нищете, причем вовсе не от чрезмерной родственной нежности, а потому, что за время невзгод твердо усвоили правило: чтобы выжить, семья должна противостоять всему свету единым фронтом. Братья ссудили Джералду деньги, и в последующие годы деньги эти вернулись к ним с лихвой. А плантация постепенно расширялась – Джералд подкупал другие участки по соседству, и в назначенный срок вырос его белостенный дом, ставший теперь не мечтой, а явью.

Построенное рабами громоздкое сооружение вольготно расположилось на холме, фасадом на зеленый склон пастбища и реку внизу; Джералду оно нравилось ужасно, потому что, пусть и новое, оно несло на себе налет зрелости и солидности, приходящий обычно с годами. Старые дубы, под сенью которых не так-то, в общем, и давно скользили бесшумно индейцы, плотно обступили дом своими мощными стволами, смыкая ветви над крышей. Лужайка, очищенная от лопухов, густо поросла клевером и бермудской травой, и Джералд строго следил за тем, чтобы она содержалась в порядке. Здесь все – от кедровой аллеи до белых хижин на участке рабов, – все в «Таре» имело вид основательный, прочный и почтенный – на века. И всякий раз, когда Джералд на полном скаку вылетал из-за поворота и в зеленой прорези ветвей открывалась ему крыша дома – его собственного, родного дома! – сердце у него прямо лопалось от гордости. Каждый раз как в первый раз.

Он таки сумел, он сделал, маленький, упрямый и драчливый хвастунишка Джералд.

Он отлично ладил со всеми в графстве, исключая Макинтошей, чьи земли примыкали к его владениям слева, и Слэттери, занимавших жалкие три акра в болотистой низине справа, между рекой и плантацией Джона Уилкса.

Всякий знает, Макинтоши – это ирландские шотландцы и вдобавок оранжисты, и будь они святее всех святых, но за таких предков заслуживали в глазах Джералда вечного проклятия. Да, они живут в Джорджии уже семьдесят лет, а до того целое поколение выросло в Каролинах, но первый-то из клана, кто ступил на берег Америки, прибыл из Ольстера, так о чем говорить!

Семейка держалась замкнуто и высокомерно, общалась строго между собой, браки заключала только с каролинской родней, и Джералд был не одинок в своей неприязни. Народ в графстве отличался добрососедством и общительностью и не очень-то жаловал тех, кто подобных качеств был лишен. Поползли слухи: якобы Макинтоши за отмену рабовладения и сочувствуют аболиционистам. Такая молва, конечно, не способствует популярности. Правда, старый Энгус Макинтош в жизни не отпустил на волю ни одного раба и даже совершил непростительное нарушение общепринятых правил, продав часть своих негров заезжим работорговцам, направлявшимся на тростниковые плантации Луизианы. Однако факты фактами, а молва молвой.

«Он аболиционист, без вопросов, – заметил как-то Джералд Джону Уилксу. – Да только у оранжистов ведь как: если принцип прет против шотландской жадности, то принципу же хуже. Шотландская прижимистость, она всегда верх возьмет».

Со Слэттери обстояло иначе. Белая шантрапа! Им не доставалось даже того уважения, какое выжимала из соседей крутая независимость Энгуса Макинтоша. Старший Слэттери, зубами вцепившийся в свои акры, хотя Джералд и Джон Уилкс не раз предлагали купить их у него, был просто немощный нытик. Жена его, распатланная, на вид совсем больная и без сил, произвела на свет целый выводок чумазых, пугливых, как кролики, ребятишек и каждый год исправно сей выводок пополняла. Том Слэттери рабов не имел и сам, с двумя старшими сыновьями, рвал жилы на своих хлопковых акрах, а жена возилась с младшими вроде как на огороде – предполагалось, что она там выращивает овощи. Но как-то так получалось, что хлопчатник у него плодоносил редко, да и огорода, по причине того, что миссис Слэттери постоянно была на сносях, явно не хватало на такую прорву.

Всем стал привычен вид Тома Слэттери, обивающего соседские пороги: то он клянчит семян для посева, а то обрезков бекона, «чтоб как-то перебиться». Под вежливостью он чувствовал презрение и ненавидел своих соседей со всей той малостью сил, которой еще обладал. А особенно он ненавидел «чванство негров при богачах». Черные домашние слуги в графстве ставили себя выше всякой там белой шантрапы, их откровенно глумливые ухмылки больно его жалили, и в то же время их более устойчивое положение в жизни возбуждало в нем острую зависть. В противоположность его собственному нищенскому существованию, они-то были хорошо кормлены, добротно одеты и имели присмотр в болезни и в старости. Они гордились именами своих хозяев и в высшей степени чванились тем, что принадлежали людям знатным, а он – он был пария, отверженный, презираемый всеми.

Том Слэттери мог бы продать свое хозяйство любому плантатору в графстве, причем втрое против действительной стоимости, и тот бы счел, что денежки потрачены не зря, а на благое дело избавления сообщества от бельма на глазу. Однако Том оставался на месте, довольствуясь выручкой от тюка хлопка в год и соседским милосердием.

Со всеми прочими в графстве Джералд завязал дружеские, а то и близкие отношения. Уилксы, Калверты, Тарлтоны, Фонтейны – все сразу улыбались, завидев маленькую фигурку на большом белом коне, галопом скачущем по дорожке к их дому, улыбались и давали знак слугам готовить высокие стаканы для бурбона: гость любил, чтобы в виски добавляли чайную ложечку сахару и толченый листик мяты. Джералд располагал к себе, и то, что дети, негры и собаки распознавали в нем с первого взгляда, со временем открылось всем соседям: Джералд – добрая душа, у него всегда наготове и сочувственное ухо, и открытая чековая книжка, а громовой голос и свирепые замашки – это так, камуфляж.

С прибытием Джералда везде начинался сумасшедший дом: собаки заходились радостным лаем, черная детвора визжала, кидаясь наперегонки встречать его, ссорясь из-за привилегии подержать его лошадь и корчась от смеха на необидную его брань. Белые малыши шумно требовали, чтобы он сел, устроил их на коленке и покатал: и он садился, и брал их на колени, и катал, а сам тем временем уже громил в разговоре со старшими политиканов янки. Дочери его друзей выбирали его поверенным своих любовных дел, а юноши, боявшиеся признаться отцу в карточных долгах, узнавали в нем настоящего друга, который в беде не оставит.

– Это что же такое, – орал Джералд, – выходит, ты уже месяц в долгах?! Господи боже мой, что ж ты, паршивец, раньше не спросил у меня денег?!

Его грубость была не в новинку, никто и не думал оскорбляться. Молодые люди просто зеленели и начинали лепетать:

– Ну что вы, сэр, как я могу беспокоить вас, я бы себя возненавидел, а мой отец…

– Твой отец – прекрасный человек, и не спорь, но крутой, так что возьми-ка вот это и давай больше об этом ни гугу.

Плантаторские дамы капитулировали последними. Однажды вечером миссис Уилкс, «выдающаяся женщина и с редким даром молчания», как охарактеризовал ее Джералд, сказала мужу под удаляющийся стук копыт Джералдовой лошади: «Язык у него грубоват, но он джентльмен». И Джералд стал своим – окончательно и определенно.

Он не знал, что на это потребовалось около десяти лет. Ему никогда и в голову не приходило, что поначалу соседи поглядывали на него искоса. Сам-то он всегда считал, что принадлежит и этому краю, и этому кругу с того момента, как переехал в «Тару».

В сорок три года Джералда, напоминающего теперь крепким своим телом и цветущей физиономией этакого сквайра на охоте с рекламной картинки, посетила мысль, что «Тара», хоть она и дорога ему, а также милые люди графства с открытыми сердцами и открытыми домами – это еще не все в жизни. Ему нужна жена.

«Тара» истосковалась по хозяйке. Жирная кухарка, из дворовых негров, переведенная по необходимости на кухню, никак не поспевала с готовкой ко времени, а горничная, бывшая полевая работница, позволяла пыли скапливаться на мебели, и никогда у нее под рукой не было чистой скатерти. Если наезжали гости, то поднималась жуткая суматоха, все делалось на скорую руку и абы как. Порк, единственный негр во всем поместье, обученный домашним делам, осуществлял общее руководство и надзор за другими слугами, но и он с годами распустился и стал небрежен, втянувшись в безалаберный образ жизни Джералда. Как лакей, он содержал в порядке хозяйскую спальню, как дворецкий – прислуживал за столом с достоинством и чувством стиля, а всему остальному просто предоставил идти своим чередом.