Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 23)

– На что согласилась? – спросил Джимми. Он уже закипал. Окажись тут сейчас этот Джек, говна кусок, Джимми шею бы ему свернул – как носок выжал. – Что ты ему делала? Отсасывала?

– Коростель прав, – холодно ответила Орикс. – У тебя совсем не изящное мышление.

«Изящное мышление» – просто матсленг, снисходительный жаргон гениев от математики, но Джимми все равно обиделся. Нет. Он обиделся, потому что Орикс с Коростелем обсуждали его у него за спиной.

– Извини, – сказал он. Надо было головой думать, прежде чем ей грубить.

– Может, сейчас я бы и не стала так делать, но ведь я была ребенок, – сказала Орикс уже мягче. – Почему ты злишься?

– Я на такое не куплюсь, – сказал Джимми. Почему она так спокойна? Где ее ярость, как глубоко она сама ее запрятала и как вытащить ее на поверхность?

– На что ты не купишься?

– На эту твою идиотскую историю. Все так сладенько, все так мило, чушь какая.

– Если ты на это не купишься, Джимми, – сказала Орикс, глядя на него с нежностью, – то на что тебя купить?

У Джека было свое название для дома, где снималось кино. Он называл его «Деткилэнд». Девочки не знали, что это значит – английское слово, английская идея, – а Джек не мог объяснить.

– Ладно, детки, подъем, – говорил он. – Вот конфетки! – Иногда он приносил им конфеты, чтобы побаловать. – Хотите конфетку, конфетки? – говорил он. Это была шутка, но они ее тоже не понимали.

В хорошем настроении или под кайфом он давал им посмотреть фильмы с их участием. Они знали, когда он нюхал или кололся – он тогда был счастливее. Во время работы он любил включать поп-музыку, что-нибудь ритмичное. Называл это битом. Элвис Пресли или что-нибудь в этом роде. Джек говорил, ему нравится старая музыка, тогда, говорил он, у песен еще были слова.

– Возможно, я сентиментален, – говорил он, а девочки не понимали и терялись. Еще ему нравились Фрэнк Синатра и Дорис Дэй. Орикс выучила все слова песни «Love me or leave me»[18] еще до того, как поняла, что они значат. – Спой нам джаз Деткилэнда, – говорил Джек, и Орикс пела. Джеку очень нравилось.

– Как его звали? – спросил Джимми. Вот ведь хряк этот Джек. Джек – хряк. Хряк Джек. Легче, если обзываться, думал Джимми. Он бы шею этому Джеку свернул.

– Его звали Джек. Я же говорю. Он рассказал нам про себя английский стишок. Джек пошел гулять на речку, у него большая свечка.

– Я имею в виду другое имя.

– У него не было другого имени.

То, что они делали, Джек называл работой. А их называл работящими девочками. Говорил: работайте с огоньком. Говорил: старайтесь, надо работать лучше. Говорил: подбавьте джазу в игру. Говорил: играйте по серьезу, иначе больно будет. Говорил: наддайте жару, лилипуточки, вы же умеете. Говорил: один раз молоды бываем.

– Это все, – сказала Орикс.

– Что значит – это все?

– Все, что было тогда, – ответила она. – Больше ничего не было.

– А как же… они когда-нибудь…

– Они когда-нибудь что?

– Нет, они не могли. Ты была слишком маленькая. Не могло быть такого.

– Пожалуйста, Джимми, объясни, о чем ты спрашиваешь. – Такая невозмутимая. Ему захотелось ее встряхнуть.

– Они тебя насиловали? – Он это еле выдавил. Какого ответа он ждал, что хотел услышать?

– Почему ты хочешь говорить об ужасных вещах? – спросила она. Голос чистый, словно из музыкальной шкатулки. Она помахала рукой, чтобы высушить ногти. – Нужно думать о прекрасных вещах, изо всех сил. В мире столько прекрасного, если оглядеться. А ты смотришь себе под ноги, Джимми, там ничего нет, кроме грязи. Это для тебя самого вредно.

Она никогда не скажет. Почему это сводит его с ума?

– Это ведь не настоящий секс, правда? – спросил он. – В фильмах – это ведь вокруг него только игра? Правда же?

– Джимми, ты же сам знаешь. Любой секс – настоящий.

7

«Стройняшка»

Снежный человек открывает глаза, прикрывает, снова открывает и больше не жмурится. Кошмарная была ночь. Не поймешь, что хуже: прошлое, куда не вернешься, или настоящее, которое уничтожит, если вглядеться слишком пристально. А ведь есть еще будущее. Голова кругом.

Солнце уже над горизонтом, встает медленно, будто его рычагом поднимают; вокруг него неподвижно висят тонкие, словно размазанные по небу облака, розовые и сиреневые сверху, золотистые внизу. Волны волнуются – вверх-вниз, вверх-вниз. От одной мысли об этом мутит. Снежному человеку зверски хочется пить, у него болит голова, между ушами – ватная пустота. Через несколько минут его осеняет: у него похмелье.

– Сам виноват, – говорит он. Ночью он дурил: нажрался, орал, болтал, позволил себе тщетные роптания. Прежде у него бы не было похмелья от такой чуточки алкоголя, но он давно не тренировался и явно теряет форму.

По крайней мере, он не навернулся с дерева.

– Завтра будет новый день, – сообщает он розовым и сиреневым облакам. Да, но если завтра – новый день, тогда сегодня что? Точно такой же день, как всегда, только все тело – как один язык, обложенный с похмелья.

Длинная вереница птиц отделяется от опустевших башен – чайки, бакланы, белые цапли – и летит вдоль берега охотиться. В миле к югу отсюда – бывшая свалка, сейчас там постепенно образуется соляное болото, вокруг торчат полузатопленные дома. Туда и летят птицы – в рыбный город. Снежный человек наблюдает обиженно и завистливо: у них, блин, все замечательно, ничего их в этом долбаном мире не волнует. Жрут, орут, срут, спариваются – вот и все. В прошлой жизни он бы, наверное, ими любовался, изучал в бинокль, восхищался бы их грациозностью. Нет, вряд ли – не его стиль. Какая-то учительница в школе – Салли Как-бишь-ее, которая за природой шпионила, – гоняла их на так называемые полевые занятия. Поле для гольфа и пруды с лилиями служили им охотничьими угодьями. Смотрите! Видите вон тех милых уточек? Это дикие утки! Снежному человеку птицы уже тогда казались скучными, но он хотя бы не желал им зла. А сейчас ему бы пригодилась большая рогатка.

Он слезает с дерева, осторожнее, чем обычно: голова еще кружится. Он проверяет свою бейсболку, вытряхивает бабочку – явно прилетела на соль, – и, как всегда, мочится на кузнечиков. У меня появился распорядок, думает он. Распорядок – это хорошо. Кажется, его голова превращается в склад старых магнитов на холодильник, с нравоучительными надписями.

Он открывает тайник, вытаскивает темные очки без одного стекла, пьет воду из пивной бутылки. Ах, будь у него настоящее пиво, или скотч, или аспирин.

– Клин клином, – говорит он пивной бутылке. Нельзя заглатывать столько воды за раз, а то стошнит. Он выливает остатки воды себе на голову, достает вторую бутылку и садится, прислонившись спиной к дереву, ждет, пока успокоится желудок. Вот было бы у него почитать чего-нибудь. Почитать, посмотреть, послушать, изучить, составить. В голове болтаются лоскуты языка: мефитический, метроном, мастит, метатарзальный, моление.

– Когда-то я был эрудитом, – говорит он вслух. Эрудит. Безнадежное слово. Все, что он когда-то знал, – что это, зачем, куда оно девалось?

Вскоре он понимает, что проголодался. Что там съедобного в тайнике? Кажется, манго было? Нет, манго было вчера. От него остался только липкий пакет, кишащий муравьями. Еще есть энергетический батончик, но батончик жевать неохота, и Снежный человек открывает банку вегетарианских сосисок «Стройняшка» ржавым консервным ножом. М-да, не помешал бы новый. Сосиски диетические, бледные и неприятно мягкие – детские какашки, думает он, – однако умудряется проглотить. Если не смотреть, «Стройняшки» вполне терпимы.

Это белок, но их недостаточно. Мало калорий. Он выпивает теплую, безвкусную водичку из-под сосисок, в ней – убеждает он себя – наверняка полно витаминов. Или хоть минералов. Или еще чего. Он раньше знал. Что у него с головой? Перед глазами картинка: шея переходит в голову, как сток в ванной. Вниз по трубе стекают остатки слов, серая жидкость, в которой он узнает свои разжиженные мозги.

Пришло время взглянуть в лицо суровой действительности. Грубо говоря, он потихоньку дохнет с голода. Можно рассчитывать на одну рыбу в неделю, а эти люди все понимают очень буквально: то нормального размера рыбу принесут, то крошечную, сплошь из костей и плавников. Он знает: если не сохранять баланс белков с крахмалом и прочей дрянью – углеводами, или это и есть крахмал? – организм начнет растворять собственный жир, а потом мышцы. Сердце – это тоже мышца. Еще картинка: его сердце съеживается, пока не становится размером с грецкий орех.

Раньше он мог достать фрукты, не только консервированные, еще в заброшенном дендрарии, в часе ходьбы к северу. Снежный человек знал, как дендрарий найти, тогда была карта, но ее давно нет, в грозу унесло. Снежный человек ходил в секцию «Фрукты мира». В Тропиках росли бананы и еще какие-то странные штуки, зеленые, круглые и пупырчатые, которые он решил не есть, потому что они вполне могли оказаться ядовитыми. Еще виноград на решетке в зоне Умеренного климата. Одно окно разбито, но кондиционер еще работал – он питался от солнечных батарей. Абрикосовая шпалера вдоль стены; абрикосов немного, они уже гнили и побурели там, где их ели осы. Он сожрал эти абрикосы, и лимоны тоже сожрал. Очень кислые лимоны, но он заставил себя пить сок: он знал, что такое цинга, из старых фильмов про моряков. Десны кровоточат, зубы вываливаются пригоршнями. Такого с ним пока не случилось.