Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 22)

– Как это – пахло богатством? – спросил Джимми, но Орикс не смогла объяснить. Просто учишься отличать «богатство». В доме пахло, как в лучших отелях из тех, где Орикс довелось побывать: разной вкусной едой, деревянной мебелью, лаком и мылом, все вперемешку. Где-то рядом, наверное, росли цветы, цвели кусты или деревья, потому что цветами тоже пахло. На полу лежали ковры, но дети по ним не ходили, ковры были в большой комнате, а дети прошли мимо и заглянули в дверь. Синий, розовый, красный – очень красиво.

Их привели в комнату возле кухни. Может, кладовка – или раньше была кладовка: пахло рисом и мешками из-под риса, а самого риса не было. Детей накормили – лучше, чем обычно, сказала Орикс, дали курицу, – и сказали не шуметь. А потом заперли. В доме были собаки, они лаяли во дворе.

Назавтра нескольких детей увезли на грузовике, в кузове. Там уже сидели две девочки, маленькие, как Орикс. Одну только что привезли из деревни, она скучала по семье и много плакала, беззвучно, пряча лицо. Их подняли в кузов грузовика и заперли, в кузове было темно и жарко, хотелось пить, а писать приходилось прямо в грузовике, потому что он не останавливался. Правда, где-то наверху было окошко, и воздух в кузов все же попадал.

Наверное, прошло всего несколько часов, но детям показалось, что гораздо больше, потому что было жарко и темно. Когда они доехали, их передали другому человеку, а грузовик уехал.

– А на грузовике были надписи? – Джимми взял след.

– Да. Красная надпись.

– И что там было написано?

– Откуда мне знать, – укоризненно ответила Орикс.

Джимми почувствовал себя идиотом.

– А картинка была?

– Да, картинка была, – ответила Орикс через некоторое время.

– Какая?

Орикс задумалась.

– Попугай. Красный попугай.

– Летящий или сидящий?

– Джимми, ты такой странный!

Джимми вцепился в этого попугая, как в спасательный круг. Всегда о нем помнил. Иногда попугай являлся ему во сне – загадочный, полный таинственных значений, символ вне контекста. Наверное, бренд, логотип. Джимми искал в Сети Попугая, компанию «Попугай», корпорацию «Попугай», Красного Попугая. Нашел Алекса, попугая с пробковым орехом, который говорил: «А теперь я улетаю», но от Алекса никакого толку – он другого цвета. Джимми хотел, чтобы красный попугай стал звеном между тем, что рассказывала Орикс, и так называемым реальным миром. Хотел пройтись по улице, вылезти в Сеть и – эврика: вот он, красный попугай, код, пароль, и многое наконец прояснится.

Здание, где снимали кино, находилось в другом городе или в другой части того же города, потому что город был очень большой, сказала Орикс. Комната, где жили девочки, была в том же здании. Они почти не выходили на улицу, разве что на плоскую крышу, когда кино снималось там. Некоторые из тех, кто приходил в это здание, хотели во время съемок находиться на крыше. Они хотели, чтоб их видели, и в то же время хотели спрятаться, а крышу окружала стена.

– Может, они хотели, чтоб их увидел Бог, – сказала Орикс. – Как думаешь, Джимми? Может, они перед Богом выпендривались? Мне так кажется.

У каждого имелись идеи, что должно быть в фильме. Такой или сякой фон – стулья или деревья, иногда нужны были веревки и крики, иногда туфли на каблуке. Порой они говорили: «Делайте, как я сказал. Я плачу…» – или что-нибудь в этом духе, потому что в фильмах у всего была цена. У каждого кивка, цветка, предмета, жеста. Если люди придумывали что-то новенькое, начиналось обсуждение, сколько это будет стоить.

– Вот так я узнала главное в жизни, – сказала Орикс.

– И что же ты узнала? – спросил Джимми. Ему не стоило есть пиццу и тем более курить траву: его слегка мутило.

– Что у всего есть цена.

– Не у всего. Так не бывает. Не купишь время. Не купишь… – Он хотел сказать «любовь», но умолк. Чересчур слащаво.

– Да, купить не можешь, но цена все равно есть, – сказала Орикс. – Она у всего есть.

– У меня нету, – Джимми пытался шутить. – У меня нет цены.

Ошибся, как всегда.

Сниматься в кино, сказала Орикс, значит делать, что говорят. Если хотят, чтобы ты улыбалась, надо улыбаться. Если хотят, чтобы ты плакала, надо плакать. Что бы ни требовали, все выполнялось беспрекословно: девочки боялись не выполнять. Они делали, что говорят, со всеми мужчинами, которые приходили, а иногда эти мужчины делали что-нибудь с ними. Это называлось снимать кино.

– Что-нибудь? Какое что-нибудь? – спросил Снежный человек.

– Ты знаешь, – ответила Орикс. – Ты видел. У тебя фотография есть.

– Я только это и видел, – ответил Снежный человек. – Только один, где ты снималась.

– Скорее всего, ты и другие видел. Просто не помнишь. Я могла выглядеть иначе, в другой одежде, в других париках, делать совсем другое.

– Что другое? Что они тебя заставляли делать?

– Эти фильмы, они все одинаковые, – сказала Орикс. Она вымыла руки и теперь красила ногти, изящные овальные ногти, такие безупречные. Персиковый лак подходил к ее цветастому саронгу. Она умудрялась совсем не испачкаться, ни единого пятнышка. Потом она принималась красить ногти на ногах.

Детям было не так скучно сниматься в кино, как заниматься тем, чем они все остальное время занимались, – то есть практически ничем. Они смотрели мультики на старом DVD-плеере в соседней комнате – какие-то звери гонялись за мышками и птичками и никак не могли их поймать, – или причесывали и заплетали друг другу волосы, или ели и спали. Иногда приходили другие люди, чтобы снимать другие фильмы. Взрослые женщины, у которых уже выросла грудь, и взрослые мужчины – актеры. Детям разрешали смотреть, как снимают эти фильмы, при условии, что они не будут мешать. Хотя иногда актеры возражали, потому что девочки хихикали над их членами – такими большими, а потом вдруг совсем маленькими, – и тогда детей отправляли в комнату.

Дети очень часто мылись – это было важно. Обливались из ведра. Надо выглядеть чистенькими и миленькими. В дурные дни, когда делать было нечего, девочки уставали и маялись, ссорились и дрались. Иногда им давали покурить травы, чтоб угомонились, или чего-нибудь выпить – может, пива, – но никаких тяжелых наркотиков, от них люди сморщиваются, и никаких сигарет. Главный мужчина – тот, который большой, не оператор – сказал, что им нельзя курить, а то зубы почернеют. Но они все равно иногда курили, потому что человек с камерой делился с ними сигаретами.

Человек с камерой был белым, звали его Джек. Его дети видели чаще всего. Волосы у него походили на обтрепанную веревку, а еще он сильно пахнул, потому что ел много мяса. Он столько мяса ел! Он не любил рыбу. И рис не любил, зато любил лапшу. И чтобы в ней было мяса побольше.

Джек говорил, что там, откуда он родом, делают совсем другое кино, хорошее, дорогое кино, лучшее в мире. Твердил, что хочет вернуться домой. Говорил, что не умер только по чистой случайности, – странно, что эта страна его еще не доконала своей отвратительной едой. Говорил, что однажды чуть не помер от какой-то жуткой заразы, от воды подхватил, и спасся лишь потому, что упился в зюзю – алкоголь убивает бактерии. Потом ему пришлось объяснять, что такое бактерии. Девочки смеялись над бактериями, не верили в них, но верили в болезнь: они такое видели. Это все злые духи, всякий знает. Злые духи и плохая судьба. Джек просто не читал правильные молитвы.

Джек говорил, он бы все время болел от этой гнилой еды и воды, да только желудок у него крепкий. В этом бизнесе, говорил он, человеку нужен очень крепкий желудок. Говорил, что камера у него старая как мир, свет отвратительный, нечего удивляться, что фильмы – дешевое говно. Говорил, что хочет миллион долларов, только он все профукает. Деньги у него не задерживаются, скатываются с него, как вода с намасленной шлюхи.

– Когда станете большими, девочки, не будьте как я, – говорил он. А девочки смеялись, они знали: что бы с ними ни случилось, они никогда не станут такими, как Джек, огромный смешной дядька с веревочными волосами и членом, как сморщенная морковка.

Орикс сказала, у нее был не один шанс разглядеть эту морковку вблизи, потому что, когда фильмов не снимали, Джек хотел делать с ней то же, что в фильмах. А потом всегда грустил и извинялся. Загадочно.

– И ты делала это бесплатно? – спросил Джимми. – Ты же говорила, у всего есть цена. – Он чувствовал, что спор про деньги проиграл, и желал отыграться.

Орикс помолчала, взяла кисточку для лака. Посмотрела на свою руку.

– Я с ним менялась, – наконец сказала она.

– Менялась? – удивился Джимми. – Что этот жалкий неудачник мог тебе предложить?

– Почему ты думаешь, что он плохой? – спросила Орикс. – Он никогда не делал ничего такого, чего не делал ты. Он, кстати, многое из этого не делал.

– Но я же не против твоей воли это делаю, – сказал Джимми. – И к тому же ты теперь взрослая.

Орикс рассмеялась:

– А что такое моя воля? – Наверное, поняла, что он обиделся, и перестала смеяться. – Он научил меня читать, – тихо сказала она. – Говорить по-английски и читать английские слова. Сначала говорить, потом читать, у меня сначала не очень хорошо выходило, я до сих пор плохо говорю по-английски, но ведь надо с чего-то начинать, ты как думаешь, Джимми?

– Ты отлично говоришь, – сказал Джимми.

– Не надо меня обманывать. Вот так. Это много времени заняло, но он был очень терпеливый. У него была книжка, не знаю, откуда он ее взял, – детская книжка. Про девочку с длинными косичками и в чулках – это сложное было слово, «чулки», – и она везде бегала и делала что хотела. И мы про нее читали. Хорошая была сделка, потому что, Джимми, понимаешь, если б я не согласилась, я бы не могла с тобой сейчас разговаривать, разве нет?