Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 18)

6

Орикс

Снежный человек внезапно просыпается. Кто-то его коснулся? Но рядом никого, ничего.

Полный мрак, звезд не видно. Должно быть, из-за облаков.

Он ворочается, кутается в простыню. Он дрожит – это все ночной ветер. Скорее всего, он еще пьян, порой так сразу и не скажешь. Он смотрит в темноту, размышляет, когда же наступит утро, надеется, что ему удастся вновь заснуть.

Где-то ухает сова. Яростная вибрация, близко и далеко одновременно, как самая низкая нота перуанской флейты. Может, сова охотится? На кого?

Он чувствует, как Орикс плывет к нему по воздуху, будто на крыльях из мягких перьев. Вот она приземляется, устраивается; она очень близко, вытянулась на боку, кожа к коже. Орикс чудесным образом умещается на платформе, хотя платформа невелика. Будь у него свечка или фонарик, он увидел бы Орикс, ее изящный силуэт, бледное свечение во тьме. Протянуть руку и коснуться ее – но тогда она исчезнет.

– Я ведь не секса от тебя хотел, – говорит он. Орикс молчит; не верит ему, он чувствует. Она грустит: он забирает у нее знание, силу. – Ну то есть не только секса. – Мрачная улыбка; так-то лучше. – Ты же знаешь, я люблю тебя. Только тебя. – Она не первая, кому он это говорит. Зря он так тратил эти слова в прошлой жизни, зря использовал их как инструмент, клин, ключ, что открывает женщин. Когда он наконец почувствовал то, о чем говорил, слова исфальшивились, и ему было стыдно их произносить. – Да нет, честное слово, – говорит он Орикс.

Нет ответа. Она и в лучшие времена не была чересчур разговорчивой.

– Скажи мне одну вещь, – говорил он – давно, когда еще был Джимми.

– Спроси, – отвечала она.

И он спрашивал, а она отвечала: «Я не знаю. Я забыла», или «Я не хочу тебе про это рассказывать», или «Джимми, ты плохой, это не твое дело». Однажды она сказала:

– У тебя в голове полно картинок, Джимми. Откуда они берутся? Почему ты думаешь, что на всех картинках – я?

Ему казалось, что он понял ее замкнутость, ее уклончивость.

– Ладно, – сказал он, гладя ее волосы. – Это была не твоя вина.

– Что «это», Джимми?

Сколько времени он склеивал ее из обрывков, что собирал и бережно хранил? Была версия Коростеля, была версия Джимми, куда романтичнее, и была ее собственная версия, совсем иная, чем те две, и ни капли не романтичная. Снежный человек прокручивает в голове эти три истории. Наверное, были и другие: версия ее матери, версия человека, который купил Орикс, версия человека, который купил ее у того человека, версия третьего покупателя – самого мерзкого, того, из Сан-Франциско, вруна и святоши; но этих историй Джимми никогда не слышал.

Орикс была такая хрупкая. Филигранная, думал он, представляя себе кости внутри ее маленького тела. У нее было треугольное лицо – большие глаза, узкий подбородок – лицо осы, богомола, сиамской кошки. Кожа – бледнейшего оттенка слоновой кости, гладкая и прозрачная, будто старый дорогой фарфор. Глядя на нее, сразу видишь – у этой прекрасной, хрупкой, некогда бедной женщины была трудная жизнь, но полы в этой жизни она не мыла.

– Ты когда-нибудь мыла полы? – однажды спросил Джимми.

– Полы? – Она задумалась. – У нас не было полов. А когда я попала туда, где были полы, мыла их не я. – Только одно про те времена, когда полов не было, сказала она, – земляные полы каждый день подметались. Это очень важно, потому что люди спали на земле и сидели там, когда ели. Никто не хотел валяться в объедках. Никто не хотел, чтобы у него завелись блохи.

Когда Джимми было семь, а может, восемь или девять лет, родилась Орикс. Где именно? Сложно сказать. Далеко, в другой стране.

Но там была деревня, сказала Орикс. Вокруг деревья, рядом поля – может, рисовые чеки. Крыши хижин были из растительного материала – может, тростник или пальмовые листья, а у самых богатых – жестяные. В Индонезии, в Мьянме? Нет, сказала Орикс, хотя точно не знала. Не Индия. Вьетнам? – гадал Джимми. Кампучия? Орикс изучала ногти на руках. Это не важно.

Она не помнила языка, на котором разговаривала в детстве. Она была слишком мала, чтобы сохранить его, тот давний язык: все слова улетучились из головы. Но он был не тот, что в городе, куда ее вначале привезли, там был другой язык или другой диалект, потому что она училась говорить по-другому. Это она помнит: неуклюжесть слов на языке, ощущение, что она внезапно утратила дар речи.

Деревня – это такое место, где все очень бедные и куча детей, сказала Орикс. Она была совсем маленькая, когда ее продали. У матери было много детей, в том числе два старших сына, которые скоро смогли бы работать в поле, и это очень хорошо, потому что отец болел. Все кашлял и кашлял, и кашель сопровождает все ранние воспоминания Орикс.

Что-то с легкими, догадался Джимми. Разумеется, наверняка они все курили как одержимые, когда появлялась возможность купить сигареты: курение притупляло ужас жизни. (Он поздравил себя с этой догадкой.) Жители деревни сказали, что отец болеет из-за плохой воды, плохой судьбы, злых духов. Было в недугах что-то постыдное, никто не хотел измараться в чужой болезни. Поэтому отца Орикс жалели, но притом осуждали и избегали. Жена ухаживала за ним в молчаливом негодовании.

И все же колокола звонили. Читались молитвы. Сжигались на костре маленькие идолы. Но напрасно – отец умер. Все в деревне знали, что дальше будет: если в семье нет мужчины, который трудится в поле, сырье для жизни следует брать из других источников.

Орикс была одной из младших, о ней часто забывали, но вдруг все изменилось. С ней носились, ее больше кормили, ей сшили красивый синий жакет, другие женщины помогали, хотели, чтобы Орикс была красивая и здоровая. Уродливые или покалеченные дети, или не очень умные, или те, кто неважно говорил, – такие стоили меньше, их вообще могли не купить. Возможно, деревенским женщинам тоже придется продавать детей, и если сейчас помочь, в будущем можно рассчитывать на помощь.

В деревне эти сделки никогда не назывались «продажей». В разговорах о них подразумевалось обучение. Детей учили зарабатывать на жизнь в большом мире – такова была приукрашенная версия. Кроме того, если дети останутся в деревне, что их ждет? Особенно девочек, говорила Орикс. Разве что выйдут замуж, нарожают новых детей, которых тоже продадут. Продадут или в реку бросят, и они поплывут к морю, потому что еды не хватало.

Однажды в деревню пришел человек. Тот же самый, что и всегда. Обычно он приезжал на машине, которая подпрыгивала на грунтовке, но в тот раз шли дожди и дорогу размыло. В каждой деревне был такой человек, который время от времени пускался в опасное путешествие из города, – нерегулярно, однако о его приходе всегда становилось известно заранее.

– Какой город? – спросил Джимми.

Но Орикс только улыбнулась. Она сказала, что, вспоминая это, всегда становится голодной. Джимми, дорогой, может, позвонишь и закажешь пиццу? Грибы, артишоки, анчоусы, без пепперони.

– А ты пиццу будешь? – спрашивала она.

– Нет, – отвечал Джимми. – Почему ты не отвечаешь?

– А почему ты спрашиваешь? Мне все равно. Я об этом не думаю. Это давно было.

– Тот человек, – сказала Орикс, изучая пиццу, будто пазл, и вытаскивая грибы, которые любила съедать первыми, – приводил с собой еще двоих, слуг, они тащили винтовки, чтобы защищаться от бандитов. На нем была дорогая одежда, и, если не считать пыли и грязи – по пути в деревню все покрывались пылью и грязью, – он был чистый и ухоженный. Носил часы, блестящие позолоченные часы, на которые он часто смотрел, поддергивая рукав; в глазах жителей деревни эти часы вселяли уверенность, были своего рода знаком качества. Может, они даже были из настоящего золота. Кое-кто говорил, что так и есть.

Этого человека не считали преступником, совсем нет, – его считали достойным бизнесменом, который не жульничает (или почти не жульничает) и платит наличными. К нему относились с уважением и ему всячески выказывали гостеприимство: никому не хотелось с ним ссориться. А вдруг он больше не приедет? Вдруг семье понадобится продать ребенка, а он не купит, потому что его обидели в прошлый раз? Он был их деревенским банком, страховой компанией, добрым богатым дядюшкой, единственным амулетом от плохой судьбы. И нуждались в нем все чаще: погода стала странная и непредсказуемая – слишком много дождей или слишком мало, слишком ветрено, слишком жарко – и от этого страдали посевы.

Тот человек много улыбался и называл деревенских мужчин по именам. Произносил небольшую речь, всегда одну и ту же. Он хочет, чтобы все были счастливы, говорил он. Он хочет, чтобы все стороны были довольны. Не хочет никаких обид. Он ведь всегда пытается войти в их положение, забирает глупых и некрасивых детей, которые для него обуза, только чтобы помочь деревне. Если у них есть претензии, если им не нравится, как он ведет дела, пускай они скажут. Но претензий не было, хотя люди ворчали у него за спиной – мол, он всегда покупает по самой низкой цене. Однако за это и уважали: значит, он свое дело знает, и дети попадут в надежные руки.

Всякий раз, приезжая в деревню, человек с золотыми часами забирал с собой нескольких детей, чтобы они продавали туристам цветы на городских улицах. Очень простая работа, с детьми будут хорошо обращаться, уверял он матерей, он не бандит низкого пошиба и не жулик, не сутенер. Детей будут кормить, им дадут безопасный ночлег, их будут хорошо охранять, им будут платить, и эти деньги они смогут отсылать домой, если захотят. Их выручка – процент от заработанного минус плата за жилье и еду. (В деревню никогда не присылали никаких денег. И все знали, что этого не случится.) За обучение детей он заплатит их отцам или вдовствующим матерям хорошие деньги. Во всяком случае, он так говорил. Деньги и впрямь были хорошие, особенно если учесть, к чему привыкли местные. Матери на эти деньги смогут обеспечить оставшимся детям жизнь получше. Так они говорили друг другу.