Маргарет Этвуд – Орикс и Коростель (страница 17)

Вдалеке, в деревне, мирно бормочут человеческие голоса. Если их можно назвать человеческими. Пока они не начинают петь. За свою сгинувшую жизнь Снежный человек не слыхал ничего, подобного этому пению: оно выше человеческих возможностей, а может, ниже. Будто кристаллы поют; нет, тоже не то. Будто разворачиваются вайи – листья папоротников – древние, каменноугольные, однако новорожденные, благоухающие, зеленеющие. Это пение выматывает, навязывает слишком много ненужных эмоций. Он чувствует себя лишним, будто его не пригласили на праздник и ни за что не пригласят. Стоит шагнуть в свет костра, и к нему обратится кольцо внезапно опустевших лиц. Воцарится тишина, как в театральных трагедиях давно минувшего, когда на сцене появляется герой, за которым чумным шлейфом тянутся плохие новости. Наверное, на подсознательном уровне Снежный человек – напоминание этим людям, и не очень приятное напоминание: он – то, чем они могли быть когда-то. Я ваше прошлое, будто провозглашает он. Я ваш предок, пришедший из земель мертвых. Я заблудился, я не могу вернуться, я брошен здесь, мне одиноко. Пустите меня к себе!

О, Снежный человек, чем мы можем помочь тебе? Кроткие улыбки, вежливое удивление, изумленное дружелюбие.

Не обращайте внимания, скажет он тогда. Они не могут ему помочь – никак, ничем.

Дует холодный ветер; простыня волглая; его трясет. Вот если б здесь был термостат. Может, он придумает, как развести маленький костер, прямо тут, на дереве.

– Спать! – приказывает он себе. Толку ноль. Снежный человек долго мечется, ворочается и чешется, потом спускается с дерева, чтобы взять из тайника бутылку виски. Света звезд достаточно, чтобы примерно видеть, где что. Снежный человек уже не раз совершал прогулки по этому маршруту: первые полтора месяца, убедившись, что можно расслабиться и спать по ночам, он каждую ночь напивался вдрызг. Не самое зрелое и мудрое решение, это правда, но, с другой стороны, зачем ему теперь мудрость и зрелость?

Каждый вечер он гудел – гудел в одиночку. Точнее, каждую ночь, когда было спиртное – Снежный человек находил очередную алкогольную заначку поблизости, в заброшенных домах плебсвилля. Сначала он прочесал все окрестные бары, потом рестораны, потом дома и трейлеры. Он пил микстуру от кашля, лосьон для бритья, медицинский спирт; за деревом собралась целая батарея пустых бутылок. Иногда попадалась трава, и ее он тоже употреблял; нередко она оказывалась отсыревшей или беспонтовой, но ему удавалось покайфовать и от нее. Не нашлось ни кокаина, ни крэка, ни героина – видимо, все это было вколото в вены и вынюхано раньше, в последнем пароксизме carpe diem[17]; что угодно, только бы уйти от реальности – вполне понятное желание при сложившихся обстоятельствах. Повсюду валялись пустые контейнеры от «НегиПлюс», незаменимые, когда нужна оргия в режиме нон-стоп. К счастью, эта публика не успела вылакать все спиртное, хотя во время поисков он не раз видел, что кто-то здесь уже побывал, оставив только битое стекло. Наверное, невообразимая вакханалия продолжалась, пока последний из веселящихся не откинул копыта.

Внизу темно, как у негра под мышкой. Снежному человеку пригодился бы заводной фонарик. Надо смотреть в оба. Он, спотыкаясь, ощупью бредет в нужном направлении, изучая землю – не появятся ли злобные белые земляные крабы, которые выползают из нор по ночам – эти твари кусаются так, что мало не покажется, – и, сделав крюк через кусты, он наконец обнаруживает бетонный тайник, треснувшись об него ногой. Ругаться нельзя, мало ли кто бродит рядом, в темноте. Он открывает тайник, наугад роется там и достает свою треть бутылки шотландского виски.

Он берег это виски, боролся с искушением закатить пирушку, хранил бухло как талисман – пока он помнит, что оно есть, время тянется не так мучительно долго. Наверное, больше виски он не найдет. Он точно изучил все возможные места в радиусе одного дня ходьбы от дерева. Но Снежного человека одолевает безрассудство. Зачем копить, хранить на черный день? Зачем ждать? Что стоит его жизнь и кого она волнует? Он уже сыграл свою роль в эволюции, как и предполагал сука Коростель. Он спас детей.

– Коростель, сука! – не выдержав, орет он.

Зажав бутылку в одной руке, нащупывая дорогу другой, он возвращается к дереву. Чтобы залезть наверх, понадобятся обе руки, и он завязывает бутылку в простыню. Наверху он садится на своей платформе, глотает скотч и воет на звезды – Уууу! Уууу! – пока снизу не начинает подвывать хор.

Кажется, это глаза блестят? Он слышит частое дыхание.

– Здравствуйте, мои пушистые друзья, – окликает он. – Кто желает быть лучшим другом человека? – В ответ раздается жалобное повизгивание. Это худшее, что есть в волкопсах: они все еще похожи на собак, ведут себя как собаки, ставят уши торчком, скачут и играют, словно щенки, виляют хвостами. Подманивают, а потом набрасываются. Немного потребовалось, чтобы свести на нет пятьдесят тысяч лет дружбы человека с псовыми. Что касается обыкновенных собак, у них не было ни единого шанса: волкопсы убили и съели всех, в ком проявлялись рудименты одомашнивания. Снежный человек видел, как волкопес подошел к тявкающему пекинесу, дружелюбно обнюхал ему зад, потом перегрыз горло, встряхнул, точно швабру, и убежал с обмякшим тельцем в зубах.

Поначалу вокруг бродили удрученные домашние животные, отощавшие, хромые, с тусклой свалявшейся шерстью, озадаченным взглядом умоляя, чтоб их взял к себе человек, любой человек. Дети Коростеля их не устраивали, собакам подозрителен был их запах – какие-то фрукты на ножках, особенно на закате, когда включался репеллент с запахом цитрусового масла, – да и сами Дети Коростеля не интересовались собаками, так что те сконцентрировались на Снежном человеке. Пару раз он почти сдался – сложно сопротивляться их заискиванию, их жалостливому скулежу, но он не мог позволить себе их кормить; в любом случае проку от них никакого.

– Каждый за себя, – сказал он им. – Простите, ребята. – В первые дни он отгонял их камнями, чувствуя себя последним дерьмом, а в последнее время они уже не возвращались.

Вот дурак. Он дал им пропасть задаром. Надо было их съесть. Или взять одну и натаскать на кроликов. Или сделать сторожевой собакой. Что-нибудь такое.

Волкопсы не умеют лазить по деревьям, и на том спасибо. Если они расплодятся и станут чересчур настойчивы, ему придется прыгать по лианам, как Тарзану. Это смешно, и он смеется.

– Вам нужно только мое тело! – кричит он им. Потом осушает бутылку и кидает ее вниз. Визг, суета: ракетную дипломатию они по-прежнему уважают. Но сколько это будет продолжаться? Волкопсы умные, скоро поймут, что он беззащитен, и начнут охоту. И тогда он никуда пойти не сможет – во всяком случае, не сможет ходить туда, где нет деревьев. Им останется только выманить его на открытую местность, окружить и убить. С помощью острых палок и камней особо ничего не добьешься. Нужно, обязательно нужно найти еще один пистолет-распылитель.

Волкопсы уходят, Снежный человек ложится на спину на своей платформе и сквозь шелестящую листву смотрит на звезды. Они вроде близко, но ведь на самом деле далеко, так далеко. Их свет устарел на миллионы, миллиарды лет. Послания без отправителя.

Время идет. Ему хочется что-нибудь спеть, но в голову ничего не приходит. Старая музыка возникает внутри, затихает – слышна только перкуссия. Может, он бы вырезал себе флейту из какой-нибудь ветки, стебля или еще чего, только бы найти нож.

– Звездочка светлая, звездочка ранняя, – говорит он. А дальше? Вылетело из головы.

Луны нет, сегодня лунная темень, но она все равно где-то там, и сейчас, наверное, всходит над горизонтом, большой невидимый каменный шар, гигантский ком гравитации, мертвый, но могущественный, притягивает море. Соки земные сосет. Человеческое тело на девяносто восемь процентов состоит из воды, вещает книга у него в голове. На этот раз голос мужской, таким голосом начитывали энциклопедии; незнакомый – во всяком случае, Снежный человек не припоминает знакомства с хозяином этого голоса. Оставшиеся два процента – это минералы; наиболее важным из них является железо в крови и кальций, который входит в состав зубов и костей скелета.

– Да кому какая, на хрен, разница? – спрашивает Снежный человек. Его совершенно не волнует железо в его крови и кальций в костях, он устал быть собой, он хочет стать кем-нибудь другим. Перетрясти все клетки, добыть новые хромосомы, обменять свою голову на чужую, в которой воспоминания лучше – например, как его тела касаются пальчики, скажем, пальчики с овальными ногтями, крашеными – спелая слива, или кармазин, или розовый лепесток. Сделай, чтоб сбылись мои желания. Пальцы, рот. Тупая тяжелая боль просыпается у основания позвоночника.

– Орикс, – говорит он. – Я знаю, что ты здесь. – Он повторяет ее имя. И это даже не ее настоящее имя, того он никогда не знал; это только слово. Мантра.

Иногда ему удается вызвать ее дух. Сначала она бледна и призрачна, но если вновь и вновь повторять ее имя, может, она скользнет в его тело и будет с ним в его плоти, и его рука, которой он ублажает сам себя, будет ее рукой. Но она всегда была неуловима, ее не поймать. Сегодня так и не материализовалась, и он снова один, в темноте, жалкий, хнычущий, дрочащий уродец.