Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 83)
– Что ж, делай как знаешь, – сказала я от души. Он должен решать за себя. – Я возвращаюсь в Александрию. Ты должен взойти на борт корабля, отплывающего либо в Афины, либо в Александрию. В противоположных направлениях.
Я отвернулась и натянула одеяло на плечи. Мое сердце билось быстрее обычного, но только потому, что все бесповоротные решения – как вот это – приходится принимать второпях.
Я сама не ожидала, что поставлю вопрос ребром, но, возможно, оно и к лучшему? Теперь ему придется определиться и отплыть либо на север, либо на юг.
И я уже не пыталась склонить его к выгодному для меня выбору. Нет уж, пусть он решит сам, по велению собственного сердца. А иначе чего стоит его выбор?
На следующее утро от Октавии пришло жизнерадостное письмо. Она сообщала о прибытии в Афины и подписывалась: «твоя верная жена». На следующий день мы с Олимпием взошли на борт корабля, направлявшегося в Александрию.
Как и в день нашего прибытия, Антоний стоял на берегу один, глядя на нас.
Я ждала его, хотя и не признавалась себе в этом, однако сосредоточиться на личных переживаниях мне не позволили накопившиеся за время моего отсутствия дела. Торговля, страдавшая от пиратских набегов Секста, теперь возродилась и оздоровилась.
– Без сомнения, Октавиан помог всем, избавив моря от этого разбойника, – заявил Мардиан. В руке он держал отчет, где говорилось об амфорах с маслом, отправленных в апреле. – Всякий раз, когда кто-то макает хлеб в масло, он может благодарить Октавиана – и за хлеб, и за масло. И в Греции, и на Кипре, и в Италии.
Мне пришлось неохотно согласиться. Даже здесь, в Александрии, мы пожинали плоды успеха Октавиана: теперь наши торговые суда беспрепятственно плавали повсюду.
– Вот еще одно свидетельство расширения торговли, – сказал Мардиан, выуживая из короба существо, шевелившее лапами и двигавшее сморщенной чешуйчатой шеей. – Две черепахи из Армении, подарок тамошнего царя. Пишет, что прослышал о нашем зверинце. Надеется, что таких диковинных созданий у нас еще нет.
Евнух повертел животное в руке.
– Он сообщил, что кровь у них не замерзает и они могут спать в снегу без дурных последствий.
– В отличие от солдат Антония!
Если армянский царь думает откупиться от кары за измену с помощью мелких подношений, то он просто глуп.
– Да, это трагедия, – протянул Мардиан, поглаживая голову черепахи. Зверюшке это понравилось, и она перестала дергаться. – А теперь еще… ситуация с Октавией.
– Она сидит в Афинах, насадив на крючок наживку. И уж конечно, ее послал Октавиан, она не сама придумала.
В этом я была уверена.
– С чего ты взяла? – нахмурился Мардиан.
– Он не позволил бы ей предпринять ничего идущего вразрез с его интересами. Да и нет у нее никаких собственных мыслей, желаний или планов.
Откуда им взяться у такой слабой женщины? Она и замуж вышла как рабыня, по указке брата. А раз так, какой толк от ее хваленой добродетельности?
– В Риме ей расточают похвалы, – осторожно заметил Мардиан. – И говорят, что она… красива.
– Видела я Октавию, и она совсем не красавица! Люди болтают невесть что, дабы раздуть из нашего с ней соперничества увлекательную историю. Таинственная восточная царица с колдовскими уловками против добродетельной римской красавицы.
Я знала, что многие воспринимают события именно так, и понимала, что ничего тут не поделать. Люди любят драматические конфликты и истории, где замешаны сильные страсти.
– На сей раз Антонию придется решать самому, – заявила я. – И пальцем не пошевелю, чтобы помочь ему определиться.
– Ну, моя дорогая, если того, что ты уже сделала, недостаточно, то не помогут никакие дополнительные усилия, – сказал Мардиан.
При свете дня я разговаривала с Мардианом весьма решительно, но вот ночью лежала без сна и чувствовала себя куда менее уверенно. С точки зрения здравого смысла, Антонию следовало вновь включиться в жизнь Рима. Раз восточная авантюра провалилась, о ней следует забыть, отбросить за ненадобностью и сосредоточиться на новых задачах. К тому же ему, как хамелеону, присуще замечательное свойство приспосабливаться к любой среде. В пурпурном плаще он настоящий полководец, в тоге – римский магистрат, в тунике – эллинский гимнасиарх, в львиной шкуре – Геракл, в венке из виноградной лозы – истинный Дионис. В отличие от меня, он становился кем угодно для любого народа. Таков его особый дар, его редкостные чары.
Теперь он мог с легкостью вновь облачиться в римскую тогу, взять за руку свою супругу, добродетельную матрону, и отплыть обратно в Рим. Восток не ответил на его чаяния – ну и ладно, место найдется повсюду. Октавиан окажет ему радушный прием. Если бы и было между ними непонимание, прошлое недоразумение давно забыто. А меня как досадную помеху их союзу они и не вспомнят.
Антоний – дитя Запада, и Запад его ждет. Взамен я могла предложить ему лишь борьбу за строительство широкого восточного союза с перспективой равноправного партнерства с Римом. И себя.
Но политический союз – это одно, а союз мужчины и женщины – несколько иное. Я решительно не понимала Октавию. Если бы мой муж открыто провозгласил своей супругой другую, подарил ей земли, отчеканил ее профиль на монетах рядом с собственным, я не стала бы мечтать о его возвращении. Во всяком случае, ни за что не приняла бы его назад, как бы мне этого ни хотелось. А уж гоняться за ним – о таком и подумать стыдно!
Но время шло, а положение оставалось неопределенным. Постепенно я привыкла и к неопределенности, и к ожиданию, стерпелась с ними.
Отзывчивый Мардиан даже поставил перед собой задачу найти литературные цитаты про ожидание и терпение. Он обратился за помощью к библиотекарю Мусейона.
– Гомер в «Илиаде» говорит: «Судьба человеку в удел дает терпеливую душу», – решился он однажды высказаться.
– Это так расплывчато, что ничего не значит, – отозвалась я.
И то сказать: кому дает, кому не дает. Разве мало людей, вовсе не умеющих терпеть?
– «Терпение есть лучшее лекарство от всех невзгод», – писал Платон, – заметил Мардиан в другой раз.
– Еще одно обобщение? – усмехнулась я.
– А вот тебе высказывание, принадлежащее Архилоху: «Боги дают нам горькое лекарство терпения».
– А почему оно должно исходить от богов? – спросила я, вдруг ощутив желание поспорить. – Взять Сафо, уж ей-то виднее. И она вот что пишет: «Луна и Плеяды на небе. Уж полночь, и время уходит. Я лежу в постели одна…»
Мардиан хмыкнул:
– Чего ради ты изводишь себя, читая эту Сафо?
– Поэзия утешает меня и вместе с тем воспламеняет, – ответила я.
– Тебе ли не знать, что это яд для души! – фыркнул он.
В другой раз он предложил цитату из Священного Писания Эпафродита, из «Плача Иеремии»: «Благ Господь к надеющимся на Него, к душе, ищущей Его»[9].
Я рассмеялась:
– Это не тот Господь, которого я жду.
– Моя дорогая, я сдаюсь. Воспламеняй себя с помощью Сафо – или кого хочешь. Но это не поможет!
Вид у него был строгий.
После ухода Хармионы и Ирас я оставалась наедине с ночью в спальне с мягко шевелящимися занавесками и читала стихи. Давно ушедшие люди говорили со мной сквозь столетия. Казалось, само время придает их изречениям весомость, какой нет в словах живущих. Они и вправду дарили своего рода утешение: побуждали благодарить судьбу хотя бы за то, что я, даже испытывая боль, жива, а они, несчастные, уже мертвы.
Мертвыми быть впереди нам отпущена целая вечность. Те же немногие годы, что жить нам дано, проживаем мы скверно…
Вот что говорили мне стихи, вот о чем предостерегали.
Я еще днем поняла, что получу известия, ибо в то время, когда причаливали и разгружались корабли, мне доложили о прибытии сухопутных гонцов. Уже ночью, когда я возлежала на открытой террасе, любовалась игрой лунного света на волнах гавани, наслаждалась поэзией и арабской засахаренной дыней, принесенное служанкой письмо едва побудило меня поднять голову.
– Оставь его здесь, – сказала я, махнув рукой на перламутровую чашу, где хранила незначительные безделушки.
Я так увлеклась искусными стихами Катулла, что не могла остановиться: они были столь же приятны и (как я подозревала) вредны для здоровья, как отменные сласти. Меня радовало, что я сподобилась выучить латынь и теперь могла проникнуться его терзаниями и устремлениями.
Odi et amo: quare id faciam, fortasse requiris.Nescio, sed fieri sentio et excrucior.
Да! Ненавижу и все же люблю. Как возможно, ты спросишь? Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь[10].
Как это не по-римски! По-моему, такая изощренность чувств делала поэта запретным не в меньшей мере, чем «подстрекательские» идеи.
Лишь пресытившись буйством эмоций (к тому времени, когда стихи были отложены в сторону, я чувствовала себя полностью выжатой), я небрежно потянулась, взяла письмо и сломала печать.
Письмо оказалось предельно кратким.
Эти простые безыскусные слова оказались красноречивее всего, что я когда-либо читала, и мигом затмили все литературные ухищрения.
Однако главный сюрприз ждал меня впереди. Мне было невдомек, что Антоний уже в Египте и письмо послано мне из гавани. Я же откладывала его так долго, что к тому моменту, когда закончила читать, автор уже приближался к моей спальне.