Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 85)

Цезарион подтянулся.

– Ах вот как! – воскликнул Антоний. – Ты давно перерос ту ящерицу. Помнишь ее?

– Еще бы! – отозвался Цезарион совсем по-мальчишески. – Она умерла в прошлом году.

– А мы привезли говорящего ворона, – сообщил Антоний. – Только мне не нравится то, что он говорит.

– Почему?

– Потому что это либо бессмысленно, либо неприлично.

Воцарилось молчание. Оно затягивалось, но тут Антоний улучил момент – так он делал в бою перед тем, как устремиться в атаку, – взял меня за руку и произнес:

– Твоя мать оказала мне честь, выйдя за меня замуж, хотя я обычный человек, не царского рода. Я не богоподобен, как Цезарь, но я очень хорошо знал его. Мои воспоминания о нем восходят к временам, предшествовавшим его прибытию в Египет, и, возможно, я смогу рассказать тебе о нем что-то интересное. Я знаю о нем даже то, чего не знает твоя мать! И я научу тебя военному делу – всему тому, чему учил меня он в лесах Галлии и на поле Фарсалы. Я думаю, Цезарь одобрил бы это. По существу, я и женился на царице именно для того, чтобы вернуться сюда – к тебе и к Александрии.

Он со смехом повернулся ко мне.

– Да, пожалуй, – подтвердила я. – А еще потому, что тебе понадобились египетские корабли.

Цезарион улыбнулся.

– Я рад, что ты вернулся. Я очень скучал по тебе, – тихо проговорил он.

Да, я знала и переживала из-за этого. Мальчик привязался к Антонию и так надолго разлучился с ним.

– И я скучал по тебе, – сказал Антоний. – У меня есть сын примерно твоих лет – о, не такой взрослый, – ему всего десять или около того. Ты «маленький Цезарь», а он «маленький Антоний» – Антилл. Может быть, он как-нибудь заглянет к нам, и вы вдвоем сможете наскочить на меня.

Антилла родила Антонию Фульвия. До сих пор он ни разу не заговаривал со мной о мальчике, из-за чего я упустила из виду тот факт, что в Риме остались люди, по которым он может скучать и вероятность встречи с которыми для него теперь, мягко говоря, невелика. Я была так озабочена соперничеством с Октавианом и Октавией, что позабыла о других связях Антония и о тех, кого он хотел бы повидать.

Допустить этого я не могла.

– А что, нам надо его пригласить, – быстро нашлась я. – Да, пусть приезжает в Александрию!

Мы расположились на ложах в нашей приватной трапезной – как раз девять человек на девять мест, – нимало не утруждаясь соблюдением этикета. Трое детей облюбовали одно ложе, где имели возможность возиться друг с другом. Мы с Антонием оказались напротив друг друга, по разные стороны стола: я – с Хармионой и Ирас, он – с Мардианом и Олимпием. Мардиан возлежал между Антонием и Олимпием, основательно разделив их своей тучной фигурой.

Это моя семья – люди, готовые отдать жизнь за меня, а я за них. Со всеми их недостатками, слабостями, проступками они все равно являлись самой надежной моей броней, единственным прибежищем под ударами судьбы.

Олимпий присматривался к тому, как действует рука Антония – легко ли сгибается? Хорошо ли функционирует?

Но пусть помогут ему боги, если он решится прямо спросить!

– Ты прекрасно сделал свою работу, Олимпий, – промолвила я, решив опередить события. – Рука триумвира совсем зажила.

Олимпий сердито глянул на меня. Только в семейном кругу нам позволено смущать друг друга, угадывая мысли – и раскрывая их.

– Я и сам вижу, – сказал он.

– Ты спас мою руку, ты истинный чудотворец! – воскликнул Антоний и помахал кистью, не утрудившись положить хлеб. – Да она запросто могла отвалиться, раз – и все! – заявил он широко раскрывшему глаза Александру. – Но Олимпий приладил к ней волшебную трубку, и весь яд вытек наружу.

– Не может быть, – удивился Цезарион.

– Точно, все так и было, – заверила его я. – Это древнее устройство, им пользовались в незапамятные времена, а потом забыли о нем. Наш Олимпий открыл его заново.

– Занимаясь лечением солдат твоей разбитой армии, я узнал о ранах много нового, – признался Олимпий. – Иной врач за всю жизнь не получает подобной практики. Мне бы хотелось… было бы интересно…

Он осекся, остановился и стал жадно обкусывать хрустящий кусочек ягненка в меду.

– Что? – Я заинтересовалась.

– Поучиться чуть подольше в Риме, – сказал он. – В этом центре лечения боевых ран.

– А ведь ты, Олимпий, утверждал, будто Риму нечему учить Грецию в области медицины, – напомнила я ему.

Мне в свое время пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его согласиться на поездку.

– Раны – не совсем медицина, – упрямо проговорил он. – Или не совсем та медицина. Разный подход к лечению. Греки изучают болезни, а военные ранения – это разновидность травм.

– А почему бы тебе и впрямь не поехать в Рим? – живо отозвался Антоний. – Мы обещаем не болеть в твое отсутствие. И не затевать войн.

Олимпий пожал плечами:

– Да это я так, к слову… Я ведь не армейский хирург. Здесь, в Александрии, требуется врачебное искусство совсем иного рода. Ляпнул, толком не подумав.

– Я думаю, тебе стоит отправиться в Рим, – сказал Цезарион громким звонким голосом. – И взять меня с собой.

Я повернулась и посмотрела на него: в простой тунике, опирающийся на локоть, он выглядел как обычный здешний юноша.

– Что? – переспросила я.

– Я хочу поехать в Рим, – повторил он. – Хочу посмотреть его. Я уже три года изучаю латынь. Мой отец был римлянин, и ты все время говоришь об отцовском наследии, которое украл Октавиан, но я никогда его не видел. Я не могу даже представить себе ни это наследие, ни Рима с римлянами.

– Ну уж кого-кого, а римлян ты видел достаточно, – встрял, воспользовавшись паузой, Олимпий. – Их во всем мире полно, было бы на кого смотреть. – Он поставил свою чашу и строго взглянул на мальчика. – Нет причины ехать в Рим только для того, чтобы увидеть римлян.

– Я не сказал, что хочу увидеть римлян. Я сказал, что хочу увидеть Рим, — возразил Цезарион с таким же спокойным и упрямым выражением лица, какое бывало у его отца. О Исида, как мальчик похож на него! – Я хочу увидеть Форум, здание сената, Тибр, и еще, да – я хочу увидеть храм божественного Юлия! Храм моего отца! – Его голос возвышался, становясь все более несчастным и детским. – Я хочу! Я хочу! Нечестно, если все могут это видеть, а мне нельзя! – Он повернулся ко мне. – Вот ты твердишь мне про наследие, но как я могу проникнуться твоими словами, если ничего не видел? Твои воспоминания принадлежат тебе, а мне нужны собственные. Не может быть драгоценным то, на что не взглянул собственными глазами!

– А это вопрос сложный, о нем спорят философы, – примирительно сказал Мардиан. – Некоторые из них считают, что невидимое может быть более реальным, чем…

– Это вранье, – холодно заявил Цезарион. – И не меняй тему.

Надо же, как властно окоротил он евнуха. Куда только исчез ребенок?

– Рано или поздно я должен поехать в Рим. Почему не сейчас?

– А почему ты непременно должен поехать? – спросила я.

– Потому что если я, как наполовину римлянин, захочу предъявлять какие-то претензии, мне необходимо перестать быть чужим. Для самого себя – а потом уж и для них.

Поехать в Рим! Я почувствовала себя преданной: он стремится в Рим, в гнездо врагов! Этот город всегда был для меня лишь источником горестей. Но хотя сын казался всецело моим, настоящим, истинным Птолемеем, я знала, что он говорит правду: половина его крови – это их кровь. Мой родной сын, пусть отчасти, был чужеземцем в своей стране.

– Да, это мне ясно, – медленно сказала я. – Но почему сейчас?

– А чего ждать? Я хочу увидеть все сейчас. Кроме того, сейчас удобнее всего: никто не обратит внимания на ребенка, и о моем прибытии никто даже не узнает. Я хочу увидеть их сам, но вовсе не горю желанием, чтобы увидели меня. Пусть Олимпий возьмет меня с собой. Олимпий отправится в качестве частного лица, как врач, а я сойду за его помощника. Мы будем невидимы.

– Ты не можешь ехать без охраны, – возразила я. – Неужели тебе не понятно, насколько важной персоной ты являешься? Если кто-то…

– Мальчик прав, – неожиданно заявил Антоний. – Безопаснее путешествовать инкогнито, без охраны, чем в качестве Цезариона с телохранителями.

Антоний! Антоний встал на их сторону!

– Это слишком опасно, – сказала я. – Я не могу послать его так…

– Приходит время, когда мальчик – молодой человек – должен отойти от своей матери, – говорил Антоний. – Тогда он становится взрослым – в тот день, когда впервые пожелает этого и начнет действовать, исходя из этого. Для одних этот день наступает раньше, чем для других.

Чересчур рано. Я покачала головой. Он просил слишком многого.

– Я буду беречь его пуще собственной жизни, – заверил Олимпий. – И я думаю, что это полезно для нас обоих. Мы оба узнаем много такого, что в дальнейшем нам пригодится.

Ну вот, и он туда же! О боги, лучше бы он вообще не заикался о Риме! Правда, Цезарион нашел бы другую возможность, возможно гораздо худшую.

– Позволь мне поехать! – молил Цезарион. – Мне так хочется…

– Итак, – сказала я Антонию поздно ночью, когда мы остались одни, – ты отсылаешь моего ребенка на свою родину?

Он покачал головой:

– Нет. Мальчик сам хочет там побывать.

– И ты тоже!