Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 163)

– Ты молода, – со вздохом промолвил Тирс. – Не пора ли распроститься со старым мужчиной, никак не соответствующим твоему очарованию?

– Но если дело в возрасте, Октавиан вряд ли сочтет меня очаровательной. Я старше его.

– Неужели? – прикинулся удивленным Тирс. – А выглядишь совсем юной.

– Должно быть, я хорошо сохранилась благодаря магии, которой, если верить Октавиану, увлекаюсь. Так или иначе, мне он видится почти ребенком.

– О моя госпожа, он уже давно зрелый муж, ему тридцать три. В этом возрасте Александр умер. Кто бы назвал Александра ребенком?

– Он дитя вечности, как подобает богу, – сказала я. – Пойдем.

Я решила отвести его в мавзолей и показать свой выкуп.

Мы прошли по анфиладе дворцовых комнат и вышли наружу, где летнее солнце, отражаясь от беломраморных зданий и плоского зеркала моря, светило так ярко, что слепило глаза.

– Куда мы направляемся? – спросил Тирс, прикрываясь от света ладонью.

– В тот покой, куда никогда не проникает солнце, – ответила я, указывая вперед, на мавзолей рядом с открытым храмом Исиды. – В мою гробницу.

– Значит, хоть ты и считаешься гречанкой, но поддалась волшебству египетских погребальных обрядов? – проговорил он с явным интересом. – Даже здесь, в городе ясного полудня, тень усыпальницы ложится на нашу тропу.

По мере того как мы приближались к строению, оно вырастало перед нами, маня своими порталами.

– В Египте мы живем бок о бок с мертвыми. Это неизбежно, могильные сооружения – часть нашего ландшафта. Мы не считаем, что тела следует сжигать как свечи, а потом бесцеремонно ссыпать пепел в урны. Однако все, что ты видишь, простоит пустым еще долгие годы, если Октавиан прислушается к моим доводам. В конце концов, зачем умирать безвременно?

Мне отчаянно хотелось остаться в живых и прожить под солнцем еще столько лет, сколько отпущено судьбой. И ведь это вполне возможно. Если…

Я провела его по ступеням, что огибали мавзолей и поднимались к открытым дверям. Рядом со мной громыхали по камню его подбитые гвоздями сандалии.

Внутри нас мгновенно окутали тени. Потребовалось время, чтобы глаза приспособились к сумраку.

– Это все твое? И Антония? – спросил он, понизив голос.

– Да. Мы будем покоиться отдельно от других Птолемеев.

Я ждала, когда жалящая темнота рассеется и позволит мне показать Тирсу мои сокровища, ставшие залогом моей сделки. В мавзолее было прохладно, словно тепло лета не проникало сюда. Времена года не менялись в доме смерти.

– Зачем ты привела меня сюда? Я не люблю гробницы.

– Но это особенная гробница. Взять хотя бы двери…

– А что в них такого?

– Сейчас они открыты и устроены так, что закрыть их можно только раз – навсегда! Они соскользнут по направляющим пазам и окажутся запечатанными намертво и навечно. После последнего погребения, моего или Антония, когда провожающие покойного удалятся, двери закроются и отделят нас от мира, обеспечив вечное уединение.

Я помолчала, потом продолжила:

– Такие ворота изобретены древними египтянами, а мы лишь приспособили их к зданию, выстроенному в стиле греческого храма. Но в отличие от древних, мы не станем брать с собой в последний путь гору драгоценностей, так что грабителям не стоит нарушать наш покой.

По его телу (я ощутила это, а не увидела) пробежала дрожь.

– Давай уйдем отсюда.

Его слова остались без ответа.

– Все драгоценности, которые ты увидишь, я намерена передать Октавиану. В мавзолее не останется ничего ценного. Если он согласится на мои предложения.

Наконец глаза привыкли к сумраку, и я повела Тирса мимо двух пустых саркофагов, обогнула полированные колонны и остановилась перед грудой сокровищ. Он вытаращился на них, остолбенев. Посланец Октавиана был боек на язык и неплохо владел собой, но такого он не ожидал.

Я двинулась вокруг сваленных драгоценностей:

– Смотри: здесь золото, серебро, жемчуг, лазурит, изумруды. Достаточно, чтобы покрыть все долги Октавиана, сколь бы велики они ни были. Это во много раз превосходит доходы и накопления римской казны. Мои предки собирали их веками. Это единственная сокровищница в нашей части мира, не считая Парфии, еще не разграбленная римлянами. Подумай, чего достигнет твой господин, если у него будет такое богатство! И все это достанется ему без пролития крови, если он согласится, чтобы Цезарион или Александр с Селеной взошли вместо меня на трон Египта. Что до меня, то я удалюсь от дел. Как ты сам видишь, место для меня уже приготовлено.

Я кивнула в сторону саркофагов.

– Во имя богов… – Голос Тирса был слаб.

– Это не все, – указала я. – Разумеется, Рим будет получать в свое распоряжение египетское зерно, год за годом. Это часть соглашения.

– Не думаю, чтобы Октавиан представлял себе твои сокровища, – признался Тирс. – Но, прекрасная госпожа, даже они не сделают его счастливым, если он получит их в обмен на твою жизнь.

– О, представляю себе, как высоко он ее ценит. Ну? Каков же ответ?

Тирс потянулся и взял из кучи золотой слиток.

– Надо же, он не холодный, – промолвил он с удивлением.

– Верно, – сказала я. – Те, кто описывает золото как твердый и холодный металл, никогда не прикасались к большим слиткам и самородкам чистого золота. Оно удивительно пластичное, легко поддается обработке, принимает любую форму и вовсе не такое твердое и холодное, как железо. Чудесное, таинственное вещество. – Я нежно прикоснулась к слитку. – Доставь мне ответ твоего господина – чем скорее, тем лучше. Ибо, как ты сам видишь, если ответ меня не устроит, я все это уничтожу.

Моя рука указала на сложенные под драгоценностями дрова, пропитанные смолой.

– Он желает угодить тебе, – промолвил Тирс, взял мою руку и поцеловал ее. – Это его глубочайшее желание. – Он подступил ближе, не выпуская моей руки. – Доверься ему и той власти, которой уже обладаешь над… над его чувствами.

Он снова припал к моей руке, задержавшись дольше.

– Тогда пусть он перестанет прятать их, – сказала я. – Никто не откликается на утаенные чувства.

Он так и не оторвал губ от моей руки, и его густые волосы упали вперед, коснувшись моего запястья.

– Вот как! – послышался со стороны входа негромкий голос.

Голос Антония.

Тирс отпрянул с виноватым видом.

Антоний чуть ли не прыжком преодолел расстояние от входа и схватил Тирса:

– Вот оно что! Вот кого прислал Октавиан! Сопливого похотливого мальчишку. И ты хороша! – Он обернулся ко мне. – Позволяешь ему слюнявить твою руку, выслушиваешь его болтовню, поощряешь его! – Он встряхнул Тирса за плечо, едва не подняв в воздух. – Обманываешь меня!

– Нет! – с досадой воскликнула я. Он истолковал все неправильно и испортил так тщательно претворявшийся в жизнь план. – Прекрати. Отпусти его!

– Нечего за него заступаться! Как он посмел позволить себе такие вольности? – Он вперил взгляд в лицо Тирса. – Ты кто такой?

– Друг и вольноотпущенник Октавиана, – пропищал бедняга.

– Вольноотпущенник! Он дерзает присылать вольноотпущенника в качестве посланника? А этот вольноотпущенник, в свою очередь, дерзает любезничать с царицей Египта. Какая неслыханная наглость!

– Господин, – подал голос Тирс, – я не сделал ничего непозволительного или непочтительного. Царице было угодно привести меня сюда, я же выполнял ее волю.

– Вот как? – проревел Антоний. – Уж не хочешь ли ты сказать, что она велела тебе целовать ей руки? Да тебя, юноша, нужно поучить хорошим манерам. Эй, стража!

На его зов мгновенно явились двое солдат, стоявших в карауле у дверей мавзолея.

– Да, господин?

– Выпороть его! – приказал Антоний. – Всыпать ему как следует!

– Я официальный посланец Октавиана. Ты не смеешь…

Ох, юноша, не стоило тебе употреблять слово «не смеешь».

Я попыталась умиротворить Антония, зайдя с другой стороны.

– Пожалуйста, не надо. Не нарушай обычай. Это недостойно тебя.

– Ага, ты еще за него и заступаешься? Так и думал!

– Я только хочу предостеречь тебя от поступка, который повредит твоей репутации.