Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 165)
Я отложила это письмо и открыла другое:
Да, значение этих строк теперь тоже выходит за пределы того, что он имел в виду, когда писал. Конечный результат – вот главное! Ныне, в час подведения итогов, Цезарь напоминает мне об этом.
Даже если ты выигрываешь поединок, окончательная победа не всегда остается за тобой. Цезарь не проиграл в жизни ни одного сражения, но пал от руки соотечественников. Правда, после его кончины соотечественники провозгласили его богом.
Череда побед, поражение, новая победа. Величайшая победа… Великое колесо судьбы продолжает вращение, и не каждому удается увидеть пресловутый «конечный результат» при жизни.
«Цезарь, ты ушел раньше меня, – беззвучно сказала я ему. – Я постараюсь последовать за тобой достойно, насколько смогу, до конца оставшись непобежденной. Ибо, как показал ты, человек способен восторжествовать даже над смертью. Более того: сама его смерть может стать основой будущей жизни».
Только вот идти на это порой приходится, не зная «конечного результата».
Я вернула письма в ларец, положив поверх тех немногих, что оставались внутри. Может быть, я позже доберусь и до них. Я задержала на них руку, стараясь почерпнуть силу из самой их способности сохраняться, но тут меня отвлек осторожный стук в дверь.
– Госпожа, – послышался голос Хармионы.
Я, вообще-то, приказала не тревожить меня, но поскольку с письмами уже закончила, то откликнулась:
– Да?
– Госпожа, пришел Эпафродит. Впустить?
– Пусть войдет.
Пора вернуться к неотложным делам.
Эпафродит ввалился в комнату с двумя сумками под мышками.
– Госпожа, – заговорил он с порога, поклонившись, – вот списки, которые ты велела мне сделать, вместе с описанием сокровищ.
Он поднял одну из сумок.
Я хотела точно знать, чем мы располагаем и что можно спасти от Октавиана.
– Спасибо.
Я потянулась за сумкой, но она была набита битком и оказалась слишком тяжелой.
– Подведи итог, – распорядилась я и, спустив ноги с кушетки, перебралась к письменному столу, куда жестом позвала и его.
Он положил сумку на стол, извлек ее содержимое и развернул первый свиток:
– Вот окончательные подсчеты. – Эпафродит ткнул пальцем в колонку цифр. – К сожалению, должен сообщить, что Египет процветает. Мы собрали лучший урожай за многие годы, а нынешний разлив Нила предвещает повторение прибылей. Полностью возмещены потери при Актии и даже утрата флота, направленного в Красное море.
– Я тоже сожалею. Лучше бы Октавиану достались пустые зернохранилища и растраченная казна. – Я посмотрела на него. – Ты хорошо поработал, старый друг. Все эти годы ты верно служил мне, даже жертвуя собственными делами. С сегодняшнего дня ты можешь сложить с себя обязанности казначея и вернуться к своему народу. Когда все закончится, лучше держаться подальше от дворца. Оставь здесь описи и счета и прими на прощание мою искреннюю благодарность.
– Покинуть тебя в такой час – не подло ли это? – промолвил Эпафродит с подавленным видом.
– Нет, если ты уходишь по моему приказу. Я хочу, чтобы римлянам досталось как можно меньше, – это тоже способ восторжествовать над ними. Но гибнущему режиму вовсе не обязательно увлекать за собой в пропасть тех, кто ему служил. Однако у меня есть для тебя последнее поручение. Будь добр, подготовь фальшивые счета и описи, чтобы я предоставила их Октавиану: необходимо утаить часть ценностей для моих детей. Думаю, – я посмотрела на ряды цифр, – этого хватит, чтобы удовлетворить Октавиана и не вызвать у него подозрений.
Эпафродит накрыл мою руку своей:
– Мне невыносимо слышать, когда ты говоришь вот так. Словно ты уверена в худшем и смирилась с тем, что все потеряно.
– Надеясь на лучшее, мы должны готовиться к худшему. Я ни на мгновение не забываю, что если, например, Октавиан погибнет в сражении – от попадания случайной стрелы, – в тот же миг все изменится. Рим будет обезглавлен, Антоний останется единственным вождем, и все наши приготовления покажутся смехотворными. Но… допуская такую возможность, я не могу рассчитывать на нее.
– Я принес кое-что еще, – сказал он, поставив вторую сумку. – Оставлю тебе вот это – из Писания моего народа.
– Выходит, в вашем Писании предусмотрена и такая ситуация. – Я издала смешок. – Воистину, у вас замечательный народ.
– Мне показалось, что ты заинтересуешься.
– Спасибо, дорогой друг!
Я встала и взяла его за руки, думая о том, увидимся ли мы снова. Этот долгий и медленный отлив был таким мучительным! А позади оставалась широкая полоса покинутого, опустевшего берега.
Во второй половине дня я открыла вторую сумку Эпафродита, любопытствуя, что он подобрал для меня на сей раз. Это Писание называлось Кохелет, или Екклесиаст. Некоторые места в поэтической рукописи, наиболее созвучные нынешней ситуации, были подчеркнуты, но я начала читать сначала, поскольку текст показался мне целостным.
«Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме; и предал я сердце мое тому, чтоб исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом…»[15]
Автор стремился к знанию, богатству, удовольствиям и великим свершениям, в итоге же постиг, что все его желания – не более чем суета.
«Конец дела лучше начала его; терпеливый лучше высокомерного.
И обратился я и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их.
Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них»[16].
Так было с Цезарем в сенате, этого сейчас дожидаемся мы здесь, в Александрии.
«Время и случай для всех их»[17].
Но что еще я могу делать, кроме как ждать, положившись на время и случай? Ближе к вечеру, когда солнечные лучи падали на окна косо, отчего в комнатах возникали длинные диагональные полосы света, я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой. Цезарь мертв, Цезарион бежал, мои приверженцы отосланы туда, где безопаснее, Антоний не в силах больше бороться. А я стою здесь, всматриваюсь со стен в окрестности и готовлюсь к штурму.
«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „Нет мне удовольствия в них!“, доколе не померкли солнце, и свет, и луна, и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем.
В тот день, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно…
И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы… Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы – доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем.
И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его.
Суета сует, сказал Екклесиаст, все – суета!»[18]
День кончается. Солнце клонится к закату. Октавиан приближается. Пользуясь роскошью одиночества, оплакиваю заходящее солнце.
«Конец дела лучше начала его».
Нет, никогда.
Екклесиаст не прав.
Антоний нашел меня сидящей в потемках. Солнце село, истаял пурпур заката, и меня окружала ночь.
– Что тут такое? – воскликнул он. – Ламп, что ли, нет? Почему сидишь в темноте?
Он выбежал из комнаты, принес лампу и посветил мне в лицо.
– С тобой все в порядке? – Антоний обеспокоенно заглянул мне в глаза.
– Да, – ответила я. – Просто присела и задумалась.
– Глубоко, видать, задумалась, если не заметила, как стемнело.
– Так, надо было поразмыслить.
И это было правдой: когда смиряешься с неизбежностью, после первого приступа сожаления и горести приходит спокойствие.
– Что тут? – Он потянулся и взял свиток, развернувшийся, как длинная лента.
– Философские стихи. Эпафродит принес вместе с отчетами казначейства.
Антоний хмыкнул, зажег еще несколько светильников и углубился в чтение.
– Странный все-таки человек этот Эпафродит, – промолвил он через некоторое время. – Цифры – с одной стороны, поэзия – с другой. Но тот, кто написал это, кем бы он ни был, смотрит на жизнь неверно. – Антоний покачала головой. – Бедный.