Маргарет Джордж – Царица поверженная (страница 166)

«Это мы бедные, – хотела сказать я. – Ты не понял, что это про нас?»

Антоний снова хмыкнул:

– Знаешь, а вот на сей счет он, пожалуй, прав.

– Насчет чего?

– А вот, послушай:

«И так иди, ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим.

Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей.

Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем.

Все, что может рука твоя делать, по силам, делай…»[19]

Тут он говорит верно: это все, что мы можем делать.

Надо же, Антоний нашел даже в этом мрачном тексте счастливые строки. Он положил свиток, взял меня за руки и заставил встать. Мы молчали и просто стояли, прижавшись друг к другу.

Мы были вдвоем на крепостной стене, никого, кроме нас, и с нами наша любовь – истинная, глубокая и неизменная.

– Дорогая, давай последуем совету Екклесиаста и выпьем немного вина, – сказал Антоний и отпустил меня, чтобы взять кувшин и чаши.

– Чтобы возвеселилось сердце? – спросила я.

– Воистину так, – ответил он, наполняя чаши.

Таков Антоний: и в обыденности, и в невзгодах он всегда умел отыскать радость. И даже сейчас его чары не помрачились.

– Посланец Октавиана, госпожа, – доложил Мардиан, заглянув из-за угла резной ширмы слоновой кости в мой рабочий кабинет.

Он произнес это обыденным тоном, и никто не заподозрил бы, что мы сгораем от нетерпения в ожидании новостей. Хоть каких-нибудь новостей о происходящем.

Я встала:

– Только что прибыл?

– Даже дорожную пыль с плаща не отряхнул, – ответил Мардиан.

Молодой воин и впрямь был весь в пыли, но я отметила, что он не простой солдат, а военный трибун. На сей раз Октавиан направил ко мне гонца рангом повыше.

– Приветствую тебя, – сказала я. – Что велел передать нам Октавиан?

Посланец стоял навытяжку и старался скрыть тот факт, что внимательно присматривается ко всему для последующего доклада Октавиану.

– Госпожа, император Цезарь желает сообщить тебе, что он приближается к границам Египта и в настоящее время остановился в Рафии.

– Ах да, Рафия. Примечательное место. Помнится, много лет назад именно в битве при Рафии Птолемей Четвертый впервые использовал против своих врагов из Сирии не только греков, но и природных египтян. То был поворотный пункт в нашей истории. – Я посмотрела на молодого человека. – И что же, Октавиан надеется, что этого не повторится?

– Это было бы благословением для всех нас. Мой командир просит тебя приказать гарнизону Пелузия сложить оружие.

– А почему он решил, что я отдам подобный приказ?

– Потому что, как он говорит, ты сама предложила ему обойтись без кровопролития.

– Так-то так, но только он на мое предложение не ответил, и я резонно решила, что оно отвергнуто.

Отсутствие ответа было равнозначно ответу отрицательному. Да и что ему оставалось после истории с Тирсом?

– Напротив. Мы лишь хотим, чтобы ты подтвердила свои миролюбивые слова делом, пропустив нас через Пелузий.

Я рассмеялась.

– Его нелюбезный отказ отвечать сделал это невозможным, ибо возбудил определенные… сомнения в чистоте его намерений. Боюсь, теперь я не могу ему доверять.

Как будто раньше я могла.

– То, что он предлагает, и ведет к преодолению недоверия. Ты должна показать, что твое предложение было искренним и что ты действительно стремишься избежать кровопролития.

– Молодой человек, а ты знаешь, в чем именно состояло мое предложение?

– Нет, этого он мне не рассказывал.

– Так и думала, – отозвалась я, но рассказывать ему не стала. – Больше он ничего тебе не поручал? У тебя нет для меня послания?

– Он послал тебе это, – промолвил посланец, открывая кожаный мешок и извлекая небольшой ларец.

Я открыла крышку и увидела внутри два предмета: монету с изображением сивиллы и сфинкса и печать с одним лишь сфинксом.

– Если он собирался озадачить меня, то цель достигнута, – сказала я, рассматривая печать.

– Он велел сказать тебе, что монета отчеканена во времена Цезаря, а печать – его собственная. По примеру сфинкса, имеющего отношение и к тебе, египтянке, и к нему, ибо это его эмблема, император предлагает тебе разгадать загадку: «Тайна вместит двоих».

Я не могла понять, что он имеет в виду. Что мы с ним вдвоем разделим наследие Цезаря? Что на сей счет есть какое-то предсказание в Сивиллиных книгах? Что он намеревается забрать из Египта сфинкса, которого считает своей эмблемой? Что из нас троих – меня, Антония и его – в живых должны остаться только двое? Что в мавзолее – о таинство смерти! – найдется место для двоих? Или что спрятанные там сокровища можно разделить на двоих?

– И что мне с этим делать? – Я протянула руку с монетой и печатью.

– Если ты вознамеришься направить ему послание в любое время, приложи эту печать, и письмо будет прочитано немедленно.

– Хорошо. Но сейчас у меня нет для него иного послания, кроме того, что ты передашь изустно. Вот оно: я не пойду ни на какие уступки без формального обращения и официального соглашения между нами и по-прежнему собираюсь уничтожить сокровища. Это все.

– Какие сокровища?

Итак, Октавиан не рассказал даже об этом.

– Он знает, о чем речь. – Я улыбнулась. – Также передай, что я восхищена его загадкой и обязательно попытаюсь вникнуть в ее смысл – когда найду время.

– Но… если мы двинемся к Пелузию?

Он казался разочарованным: похоже, они и вправду рассчитывали, что мы капитулируем.

– Дело ваше. Но мы будем защищаться.

Мы собрались на семейный обед в трапезной Антония. Присутствовали все дети, включая малышей. Все шло спокойно и тихо. Массового бегства из города не наблюдалось, да и куда людям бежать? Александрийцы всегда держались особняком от остального Египта, и рассчитывать на убежище в деревнях Дельты им не приходилось. А уж о том, чтобы поселиться в пустыне, в шатрах, и вовсе не было речи. Конечно, кое-кто имел возможность отплыть морем, но куда? Поэтому и мы, и город жили обычной жизнью.

Юный Антилл, тосковавший по родине, попросил чего-нибудь из римской кухни: фаршированную каракатицу или запеченные луковицы гладиолусов. Я сказала ему, что прикажу поискать гладиолусы на портовых складах, а если их не найдут, мы подыщем замену. В конце концов, в Александрии найдется все что угодно.

Александр и Селена проявляли изысканный вкус, что не удивительно: они выросли при самом утонченном дворе в мире. Они заказывали такие деликатесы, как золоченые креветки и лепешки из морского лука, причем никогда не стали бы сдабривать их оливковым маслом вторичного отжима.

– Снобы, – проворчал Антоний. – Надо же, мои дети – снобы!

– Только не я! – возразил Антилл.

– Знаю, – отозвался отец. – Это оттого, что ты попал сюда, когда твои вкусы уже сформировались.

– Твои тоже, – напомнила ему я. – Но они довольно быстро изменились.

– Нет, они расширились, – возразил он. – Я по-прежнему могу довольствоваться простой пищей. – Он разлегся на обеденном ложе, опершись на локоть. – Как приятно, когда все мы собираемся вместе. Чего еще желать мужчине? Три замечательных сына, красавица-дочь и несравненная жена! – Он поднял свой кубок и торжественно выпил за нас. – Моя эпитафия меня удовлетворяет.

– Не надо об эпитафиях, – торопливо вмешалась я. – Никто не знает, что напишут о нем после кончины.

– Все равно я прожил жизнь не зря, – упорствовал Антоний.

– Где утка? – спросил Филадельф, маленький Дикобраз.

Он побывал на охоте в болотах и стал называть утятину своим любимым блюдом, хотя на деле ему просто полюбились лодка, вода, шелест тростников. Я заметила, что большая часть мяса всегда оставалась у него на тарелке. Что и понятно: дичь – тяжеловатая пища для пятилетнего мальчика.