Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 80)

– А ты когда-нибудь обращалась к оракулу? – спросил я вместо того.

– Нет, – ответила Поппея, – я не хочу знать свою судьбу.

– Ты или твоя семья особо почитаете Аполлона?

– Да. Думаешь, почему я увидела в тебе Аполлона? Я хорошо его знаю.

– И при этом ты играла роль Дафны, которая предпочла превратиться в дерево, лишь бы он к ней не прикасался. Надеюсь, ты не испытываешь подобных чувств?

– Это же очевидно, – сказала Поппея. – Я провела с ним прошлую ночь.

Мы прошли через другие комнаты. Оригинальный атриум в задней части виллы был украшен фресками с великолепными архитектурными сооружениями города, который существовал лишь в воображении художника. По обе стороны от фрески были изображены трагические маски с открытыми в горестном вопле ртами и плющом в волосах – свидетельстве крайнего отчаяния.

– Я видел трагическую маску, снятую с храма Аполлона, – сказал я.

– Мы любим трагедию.

О, все, что она говорила, совпадало с моими чувствами.

– Идем, – сказала Поппея, – нам надо принять ванну.

На вилле был свой банный комплекс, а после предыдущего дня я безумно хотел принять ванну. Безмолвные рабы помогли нам избавиться от одежды, после чего мы прошли в первую прохладную комнату, где погрузились в небольшой бассейн.

Ноябрь уже наступил, и вода была такой холодной, что у меня перехватило дыхание. Я быстрее перешел в теплую комнату и с разбега прыгнул в бассейн. Поппея прыгнула за мной. После первого бассейна вода во втором казалась теплее, чем была на самом деле.

Далее нас ждал бассейн с горячей водой. Здесь стены украшали фрески с изображением Геракла в саду Гесперид. На одной он стоял, ухватившись за ствол яблони, и с мрачным видом смотрел вверх, а на камне рядом с деревом лежали два яблока, которые он успел украсть. И над этим всем помещалась выполненная на темно-оранжевой панели фреска с кифаредом в центре. По бокам от него были изображены два венка, он сам сидел с кифарой на коленях и смотрел прямо на нас. Он был совершенно одинок, но при этом собран и абсолютно спокоен.

Это был я. Это я сидел там и смотрел сам на себя.

– Да, это ты, – подтвердила Поппея. – Но в жизни ты гораздо лучше.

Кифареда, может, и забудут, но во мне жила надежда, что его музыка станет незабываемой.

Мы подплыли друг к другу, наши тела сплелись, мы вращались в горячей воде, ноги скользили по мозаичному полу бассейна, а мы кружились, смеялись и брызгались.

Выбравшись из горячего бассейна, мы ненадолго вернулись в теплый, а оттуда – в специальную комнату, где легли на столы, и все такие же безмолвные рабы поливали наши тела теплым маслом и умело массировали мышцы. Моя кожа, все мое тело словно пело от наслаждения.

Поппея повернула голову и посмотрела на меня. Я прочитал в ее взгляде обещание открыться, как будто мы подошли к той точке, где исчезает недоверие. Она потянулась ко мне со своего стола и взяла за руку.

После массажа мы быстро вернулись по коридорам виллы в черную комнату, куда за нами не могли последовать солнечные лучи. Скинули одежды. Наши скользкие тела прижимались друг к другу.

– Я же говорила, что мы не обязаны ждать, когда зайдет солнце, – шептала Поппея. – Я знала, что не смогу ждать так долго.

Пока мы осматривали виллу, рабы застелили постель свежими простынями. Мы скользили по ним чистые, рожденные заново, изголодавшиеся.

Когда мы покинули черную комнату, еще оставалось время, чтобы полюбоваться малиновыми полосами в небе над горизонтом.

– Мы продержались дольше солнца, – заметила Поппея.

Пришло время вернуться в триклиний и поужинать, но в этот раз все было не так, как накануне вечером. В комнате расставили больше ламп, а рабы обрели дар речи. Чары дня и ночи перестали действовать. Блюда с едой были вполне реальны, и разговаривали мы свободно, без оглядки.

И тем не менее, только когда подали десерт, я задал этот вопрос:

– А где Отон?

– Я отослала его в Рим, у нас там дом, должен же кто-то за ним присматривать, – сказала Поппея, вращая в пальцах голую виноградную веточку.

– Он знает, почему ты его отослала?

– Он меня об этом не спрашивал.

– А если бы спросил, что бы ты ему сказала?

– Правду.

– И в чем же эта правда?

– В том, что я иногда хочу побыть одна. Ведь у всех порой возникает такое желание?

Признаюсь, ответ меня разочаровал.

– А если бы он спросил об этом сейчас?

– Сказала бы ему правду.

– Еще раз – в чем эта правда?

– В том, что я ублажала Аполлона.

– Не очень-то похоже на правду.

– Для меня так и есть.

– Но не в реальности.

– А что реально? Только то, во что мы верим.

– Существует конкретная реальность, – сказал я, тряхнув головой, – и в ней ты совокуплялась с императором одну ночь и один день.

– Ты описываешь то, что с нами было, в довольно грубых выражениях.

– Только так, как будут описывать в Риме.

Теперь никакой мифологии, никаких поэтических вольностей, только самые простые и даже непристойные слова, которыми наградят нас наши критики. Мне показалось, что Поппея растерялась, но разве богиня может растеряться?

– Я тебя огорчил. Поверь, я этого не хотел.

Она встала и направилась к двери, при этом не обернулась и не пригласила пойти вместе с ней. Я сам ее догнал и уже на пороге взял ее за руку. Стоявший в углу комнаты раб смотрел на нас во все глаза.

– Мы не будем здесь об этом говорить, – сказал я.

– Хорошо, – ответила Поппея. – Пойдем куда-нибудь.

И она направилась в свою комнату, которая располагалась по другую сторону от триклиния. Здесь царили зеленые и синие тона, на стенах были фрески с пейзажами. На высокую, драпированную шелком кровать нужно было забраться со скамеечки для ног. В углу стоял туалетный столик со множеством флаконов духов и ручными зеркалами из отполированного серебра.

Поппея села в кресло, положила руки на подлокотники и посмотрела на меня.

– Поппея, – сказал я, – мы должны решить, что будет дальше. Я пусть грубо, но лишь указал на то, что нас ждет. А Отон? Однажды ты мне сказала, что любишь его.

– Так и есть. – Поппея слегка склонила голову. – Но я… увлеклась тобой… я восхищаюсь тобой. Ты пленил меня еще в тот день, когда помог репетировать танец Дафны. Уже тогда я осознала, что мы смотрим на мир одними глазами, понимаем друг друга, как никто другой, и нам не надо слов, ты и я… Пусть это звучит странно, но это правда. И я верю, что ты тоже это чувствуешь.

– Да, но ты играла со мной. Ты и Отон.

– Только потому, что решила, будто, всего один раз переспав с тобой, освобожусь от наваждения. Я сказала об этом Отону, и он со мной согласился. Милый добрый Отон. Но после того, что произошло на корабле, мое желание быть с тобой не исчезло, а стало лишь сильнее.

Вот она вся передо мной, открывает мне душу.

– У нас нет другого пути, мы должны пожениться, – сказал я, повинуясь порыву.

– Но ты уже женат, а я замужем.

– Не притворяйся столь наивной, – рассмеялся я. – Ты уже однажды разводилась.

– Отон хороший человек.

– Твой первый муж, Руфрий Криспин, тоже был хорошим человеком.

– А как же Октавия?