Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 81)

– Я уже попросил ее о разводе. Хотел освободиться для себя, а не для кого-то. – О том, что дальше слов дело не пошло, я упоминать не стал; я вскочил с кресла и подошел к Поппее. – Мы не о том говорим, это все пустяки. Я должен просто спросить – ты выйдешь за меня? Каким будет твой ответ?

– Ты мог подобрать прекрасные поэтичные слова, а говоришь как фермер, который предлагает пожениться забеременевшей от него девице, потому что так надо.

– Ты права. Я не хотел, чтобы прозвучало так. Но слова, которые я действительно хочу тебе сказать, трудно произнести вслух, потому что тогда я превращусь из императора во влюбленного по уши мальчишку. – И, глядя на ее прекрасное лицо, я просто сказал: – Поппея, я ждал тебя всю жизнь. Ты знаешь меня всего, знаешь все мои стороны, даже те, что я держу в тайне и что ты еще не видела. Я это чувствую. Наконец я встретил ту, перед которой могу открыться, ту, с кем ощущаю настоящее единение. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной каждый день и каждую ночь до конца моей жизни. Выходи за меня.

Поппея вздохнула.

– Так уже лучше, – улыбнулась она. – На такую просьбу нельзя не ответить.

Поппея встала и, взяв меня за руку, потянула к кровати. Но я не поддался:

– Только не в постели, которую ты делила с Отоном.

И мы снова вернулись в черную комнату. Как только дверь закрылась, Поппея обняла меня и сказала:

– Да, я выйду за тебя.

И эта ночь была еще волшебнее и чувственнее предыдущей, потому что мы больше не были чужими друг другу.

LXIII

На следующее утро воздух был поразительно чистый и свежий. Мы позавтракали во внутреннем саду.

– А теперь я могу показать тебе всю виллу с ее землями и садами, – сказала Поппея.

Я встал из-за стола. Следует ли обсудить прошлый вечер? Или мы настолько тверды в принятом решении, что и упоминать о нем не стоит?

– Мы выбрали свой путь и не передумаем? – прервала мои размышления Поппея.

– Я не передумаю.

Никогда в жизни я не был так уверен в своем решении. Поппея взяла меня за руку.

– Я тоже. – Она огляделась по сторонам и сказала: – Я пошлю за Отоном. Мы должны ему рассказать. Дорога из Рима займет шесть или семь дней, а пока вся вилла в нашем распоряжении. Возможно, это последние наши дни в уединении.

– Да, в Риме ты всегда на виду, – кивнул я. – Я хочу, чтобы ты была там со мной.

Мне вдруг стало невыносимо даже подумать, что ее не будет рядом. Такого я еще ни с кем не испытывал, даже с Акте.

– Тогда давай наслаждаться уединением, пока у нас есть возможность, – сказала Поппея.

Вилла оказалась даже больше, чем я думал. С запада она выходила на залив, равнинные земли плавно перетекали в плоский берег, и сам залив казался бескрайней равниной. С востока тянулись обширные сады. Бесконечные стройные ряды голых после сбора урожая фруктовых деревьев ждали наступления весны, чтобы зацвести снова.

– Они цветут в определенном порядке, – сказала Поппея. – Сначала сливы, потом – вишни и последними – яблони. Но если весна поздняя, зацветают все одновременно, и тогда их ароматы смешиваются и проникают во все комнаты на вилле.

– Надо будет в эту пору приехать сюда из Рима, – отозвался я (такое просто нельзя пропустить).

– Да, это чудесно, но мне в эту пору становится грустно, ведь они так недолго цветут, – сказала Поппея. – А если начинаются дожди, то и насладиться не успеваешь: вся земля в садах усыпана лепестками цветов, которые даже не прожили отпущенные им дни.

– С людьми тоже так бывает, – заметил я (да и откуда нам знать, сколько дней нам отпущено?). – Ты могла бы написать об этом поэму.

– Я и написала.

Как же много у нас общего!

– Я бы хотел почитать твои стихи.

– Они все по большей части о быстротечности времени, – сказала Поппея. – Невыносимо думать, что вся эта красота обязательно исчезнет, но я должна найти в себе силы смириться с этим.

Глядя на залитое утренним светом лицо Поппеи, я просто не мог поверить, что и ее красота когда-нибудь обязательно исчезнет. Но не сегодня. О нет, только не сегодня.

Парадный вход виллы открывался на север, здесь раскинулись самые обширные сады, в том числе и оливковые, и рощи платанов. Дорожки были усажены цитронами. Во многих садах развернулись большие клумбы, где росли цветы для гирлянд и венков: цикламены, васильки, гиацинты, ирисы, лилии и фиалки. Но все они погрузились на зиму в сон. Были и клумбы, где выращивали зелень, которую затем вплетали в гирлянды и венки: барвинок, плющ и мирт.

– А вот мои любимые. – Поппея указала на огромную клумбу с розами. – Они требуют особой заботы, но это того стоит. У меня тут три оттенка красного: очень темный и насыщенный; алый, как кровь; и розовый, как румянец.

Тут она звонко хлопнула себя по щекам ладонями, и ее лицо засветилось, как у ребенка.

– О, я столько всего хочу тебе показать!

Мы прошли дальше, на земли, где стояли необходимые для жизни на вилле хозяйственные постройки – сараи, амбары, кузница и винодельня. Здесь же были рыбоводные пруды и стойла.

– Это здесь ты их держишь? – спросил я, когда мы проходили мимо. – Свои пять сотен ослиц?

Поппея остановилась.

– Какие пять сотен? – с некоторым возмущением спросила она. – У меня их всего двести!

Я прыснул от смеха. Да, излишества и тщеславие невозможно контролировать.

– И когда ты принимаешь свои молочные ванны?

– Обычно утром.

– Прости, что нарушил твой распорядок. Нельзя прерывать служение божественной красоте. А я могу посмотреть?

– Если пожелаешь, – сказала Поппея. – Или можешь присоединиться.

– Пожалуй, не стану.

– А Отон себе в этом не отказывает.

И настроение у меня тут же переменилось, как будто облако набежало на солнце.

– Он изнеженный и слишком себя любит, это всем известно, – заметил я. – Так что новость меня не удивила.

– Знаешь, и тебе следовало бы попробовать, – дерзко сказала Поппея. – Молочные ванны благотворно влияют на кожу. Ты слишком много бываешь на солнце, это старит.

– Я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я расхаживал в смехотворной панаме, как раньше делал бледнокожий Август? Нет уж, спасибо.

Теперь рассмеялась Поппея, облако сразу исчезло, и вернулось яркое солнце.

Погода стояла теплая, и мы бо́льшую часть дня провели на свежем воздухе – бродили по гравийным дорожкам, осматривали хозяйственные постройки. Давильный пресс еще пах кислым виноградом; виноградники брали начало на равнине и постепенно поднимались по пологим склонам Везувия.

– Там самая лучшая земля для выращивания винограда, – сказала Поппея.

Я пригляделся и понял, что чуть ли не вся гора исчерчена виноградниками. Вершина еще была залита солнечным светом, но там, где стояли мы, уже расползались вечерние тени.

– У меня такое чувство, будто Везувий за нами наблюдает. Будто охраняет нас.

Ночь была уже на подходе, и мы вернулись в дом, где нас ждал ужин, а потом и черная комната.

Когда приедет Отон? Неизвестность наполняла дни напряженным ожиданием, пусть даже я и знал, что он раньше чем через пять дней не появится. Мы понимали, что вряд ли когда-нибудь еще сможем по-настоящему уединиться, и старались насладиться этим временем в полной мере.

Я наблюдал, как Поппея принимала молочные ванны, хотя сомневался, что это благодаря им у нее такая идеальная кожа.

– А где в Риме будут стойла для моих ослиц? – обрызгав меня молоком, со смехом спросила она.

– Найдем место.

Мы для всего найдем место. И пока мы вместе, у нас есть все.

Отон приехал на шестой день. Холеный и нарядный.

– Ты все-таки смог выбраться из Рима, – сказал он так, будто мой визит на виллу Поппеи был самым обычным делом.

Я даже удивился, как можно быть таким гибким, если не бесхребетным.

– Да, – коротко ответил я.