Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 79)

LXII

Когда мы покинули Кумы и направились в Помпеи, солнце уже клонилось к закату. Мы снова проехали вдоль уже темно-синего Аверно; очертания Везувия к этому времени слегка размылись, и сам он стал лиловым. Над горизонтом разметались похожие на тонкие клочья – или языки пламени? – розовые облака.

Надо выбросить все это из головы. Пройдет время, и все прояснится. Что такое огонь или пламя, я знаю, а увидев пожар, не перепутаю его с наводнением. Но «огонь» и «пламя» часто используют в качестве метафор, и, возможно, сивилла именно это и сделала. Оракулы по традиции намеренно пускают по ложному следу, их пророчества всегда с подвохом.

Проехали Неаполь и приблизились к погрузившемуся в тень Везувия Геркулануму[56].

Мы добрались до виллы Поппеи уже в сумерках. Дом располагался к западу от Помпеев, где было еще не так темно, и ближе к подножию Везувия. Он стоял в самом сердце обширных садов, но я видел только силуэты деревьев и слышал шорох их листьев. Факелы освещали широкую мощеную дорогу и портик с высокими колоннами. Из-за колонн появились стражники, но, как и сивилла, узнали меня и без лишних вопросов сказали:

– Входи, цезарь.

Я прошел в просторную комнату приемов, которую освещал только один установленный в углу светильник. Высокий потолок, куда не дотягивался свет, был темным, как небо в беззвездную ночь. Расставленные всюду статуи, словно призраки, охраняли комнату. Одна из них пошевелилась и пошла в мою сторону, ткань, обнимавшая ее стан, покрылась рябью. Она была бледна, как утренняя заря, и слишком прекрасна – безупречна – для живой женщины. Я протянул руку, чтобы прикоснуться к ее плечу, ожидая, что оно будет холодным, как мрамор. В тот день, после визита к сивилле, все могло быть потусторонним. Но плечо было теплым.

– Поппея, – сказал я.

И не удивился бы, ответь она: «Нет, я Афродита… нет, я – сон… нет, меня не существует».

– Добро пожаловать, – сказала она. – Я не знала, в котором часу ты приедешь, но я тебя ждала.

– Дорога была… непростая.

– Как же так? А я по дороге в Байи и обратно всегда любуюсь пейзажами.

– Пейзажи… да, пейзажи прекрасные.

Поппея чуть склонила голову, совсем как сивилла, и озадаченно на меня посмотрела.

– Но бо́льшую часть пути пришлось ехать в темноте, – поспешил объяснить я.

– Идем. – Она взяла меня за руку и повела через комнату для приемов. – Поужинаем вдвоем. Сейчас уже поздно, но к трапезе все готово.

Она провела меня в триклиний[57], где на кушетках были разложены пышные блестящие подушки, а серый мраморный в прожилках стол ожидал, когда его сервируют.

Словно из ниоткуда появились рабы. Мне омыли запылившиеся ноги и руки. Подали полотенце из чудеснейшего александрийского льна. Зажгли больше ламп. Стены были расписаны фресками, краски которых не потускнели даже при желтом свете.

За столом мы были вдвоем. Стражники слились с тенями в углах комнаты. Где Отон? Надо спросить. Или лучше не спрашивать? Не важно. Если все это подстроено, чтобы смутить меня, я не стану им подыгрывать. Пусть сидит в соседней комнате и ловит каждое мое слово.

Безмолвные рабы принесли блюда с таким количеством яств, что целую когорту можно было накормить.

– Утром я покажу тебе виллу во всей ее красе, – пообещала Поппея, – а пока можем довольствоваться одной этой комнатой.

Все мои желания были сосредоточены именно в этой комнате, и я готов был оставаться здесь до конца своих дней.

Мы почти не разговаривали, как будто произнесенные вслух слова все испортили бы – так можно случайным взмахом руки сбросить со стола прекрасный кубок и разбить его вдребезги. Свет ламп ласкал ее лицо. Ложки позвякивали, легко ударяясь о серебряные блюда, для меня эти звуки были сродни музыке. От запеченного окорока и инжира исходили волшебные ароматы. Кубки наполняли вином, которое идеально подходило к блюду – сладкое, терпкое, с дымным привкусом под африканский пирог с медом.

После ужина Поппея молча встала, снова взяла меня за руку и повела по лабиринту коридоров.

– Это твоя комната, – сказала она, остановившись у последней двери.

И повела меня внутрь. Следовавший за нами раб быстро зажег несколько ламп, и я увидел интерьер комнаты. Она была похожа на темную пещеру, которую освещали лишь тонкие желтые полосы – совсем как щели в переходе к пещере сивиллы, только здесь они были нарисованы, а сами стены стояли непроницаемо черные.

– Я спустился в Аид? – тихо пробормотал я.

Блестящие черные стены пробуждали плотские желания и одновременно внушали страх.

– Тебе не нравится? Я отделывала ее специально для тебя, – сказала Поппея.

– Зачем отделывать комнату для того, кто, может, никогда к тебе не придет, да еще в таком… своеобразном стиле? – спросил я.

– Я знала, что ты придешь. Я этого желала.

У меня хватило ума не спросить «почему?».

– Что ж, видно, сила твоего желания велика, коль оно привело меня сюда. Но если помнишь, я сам захотел посмотреть на твою виллу.

– Захотел, но только лишь потому, что я этого пожелала.

Раб ушел.

– Останься со мной, – сказал я. – Завтра тебе хватит времени найти свои комнаты.

Прямо посреди Аида я держал в объятиях богиню, и в этот раз не было никаких уловок или подмены. У меня не путалось сознание, единственное откровение, которое снизошло на меня в ту ночь, – это то, что богиня, даже будучи женщиной из плоти и крови, не теряет своей божественной сущности. И только благодаря царящей в комнате темноте, против которой были бессильны лампы, ее красота не ослепила меня, как красота Афродиты ослепила Анхиса.

Поппея была настолько искусна в любви, как будто сама Афродита обучила ее доставлять недоступные для смертных плотские удовольствия. Но мне не нужны были все эти ухищрения, одно ее прикосновение дарило ни с чем не сравнимое блаженство.

Зевс растянул зачатие Геракла на три ночи. И наша ночь для меня была подобна трем. Уследить за временем было невозможно, часы тянулись, словно их растягивали невидимые, обнимающие нас теплые руки. Всю свою жизнь я пытался разрушить границы и боролся с запретами, но только с теми, которые касались публичных действий, например с ношением тоги. Я играл на кифаре и пел перед публикой, отрастил волосы, но никогда не нарушал кодекс тела, которому подчинялись римляне, где было прописано, кто и что делает в сексуальных отношениях, чем при этом пользуется, в зависимости от своего ранга и положения в обществе.

Благодаря Поппее я отказался от всего этого и забыл о запретах и правилах, которые предписывают, как и чем мы можем заниматься, а что делать никому не дозволено.

– Императору все дозволено, – шептала она мне на ухо. – Так же, как и его подданным из самых низших слоев. В саду Эроса мы все равны и все свободны в своих желаниях.

Сад Эроса… Мы преследовали друг друга в этом саду, падали, переворачивались, ласкали, сжимали, изматывали друг друга, а потом засыпали под его льющими аромат кронами только для того, чтобы, проснувшись, начать все сначала, пока нас держала в объятиях эта продленная втрое ночь.

Черная комната не впускала утро, и когда мы наконец ее покинули, вся вилла была залита ярким солнечным светом. Я прикрыл глаза ладонью.

Поппея вздохнула:

– Свет ярок, но ты помни – границ не существует, мы не обязаны подчиняться установленному солнцем порядку.

Я притянул ее к себе. Признаюсь, после такой ночи я бы с радостью позволил светлому времени суток восстановить мои силы. Закат неизбежно наступит, так что совсем не обязательно проявлять нетерпение.

После легкого завтрака, сервированного в небольшом внутреннем саду с карликовыми деревьями и фресками с изображением птиц и цветущих растений, Поппея сказала:

– А теперь я покажу тебе всю виллу, она принадлежит моей семье уже много лет.

Что бы Поппея ни говорила о низших подданных императора, она происходила из влиятельной и знатной семьи. Возможно, она отожествляла себя с низшими слоями, как отожествляют себя с простолюдинами те, кто не уверен в своей безопасности и никогда не чувствует себя достаточно защищенным. Но простолюдинкой она точно не была. Ее семья боролась со штормовыми волнами, которые могут грозить только флотилии аристократов. Отец Поппеи был обвинен и казнен вместе с другими участниками заговора Сеяна против Тиберия. Мессалина вынудила ее прекрасную мать совершить самоубийство. Репутация семьи Поппеи была запятнана настолько, что она взяла имя деда по материнской линии Гая Поппея Сабина.

Размеры виллы потрясали воображение. Она могла принадлежать царю или фараону, но никак не подданному императора, пусть даже и знатного происхождения. Вилла превосходила размерами дворец на Палатине и могла похвастаться огромным плавательным бассейном в две сотни футов в длину. Поппея с гордостью показала мне свою любимую комнату в западной части виллы, откуда открывался потрясающий вид на Неаполитанский залив. Контрастирующие с белым мраморным полом великолепные фрески были достойны размещения в галерее искусств.

– Здесь я люблю проводить время, – сказала Поппея.

Я прошелся по комнате, разглядывая выполненные в золотых, красных и зеленых цветах фрески. На одной был изображен храм Аполлона в Дельфах, с треножником оракула в верхней части. Захотелось рассказать Поппее о своем визите к сивилле накануне днем, но что-то меня остановило.