Маргарет Джордж – Нерон. Родовое проклятие (страница 31)
– Крисп был добр ко мне, – признал я. – И я этого никогда не забуду.
– Парки[30] порой посылают нас туда, где мы нужны более всего, – заметил Сенека. – Туда, где без нас пусто.
Дальше Сенека мог не продолжать, я понял его.
«Ты потерял отца, я потерял сына. Возможно, мы сумеем восполнить потери друг друга».
XXIV
Шли последние безмятежные дни моего детства. Позволю себе на них оглянуться. Их ценность в том, что их число было крайне ограниченно, и особенно восхитительными они останутся в моей памяти именно потому, что я не осознавал, насколько их у меня мало.
Да и как тут осознаешь? Мне было всего двенадцать, то есть до вручения тоги мужественности (а церемония эта носила скорее символический характер) еще оставалось довольно много времени. Клавдий пребывал в добром здравии… Для любого другого такое состояние было бы далеко не добрым, однако он в прямом и переносном смысле сумел дохромать до своих шестидесяти. Август дожил до семидесяти пяти, Тиберий почти до восьмидесяти, так что не было никаких причин полагать, что в ближайшие два десятка лет в нашей размеренной жизни произойдут кардинальные перемены.
Я заметно вырос и стал намного сильнее физически. Я получал академические знания от Сенеки, практические и мирские – от Аникета с Бериллом, Аполлоний развивал мои атлетические способности, ну и Тигеллин с его уроками распутства тоже по-своему меня развивал.
Октавию с Британником я по возможности избегал, что, впрочем, было несложно. Мать видел редко, а Клавдия – и того реже. В общем, жил в своем мире позднего детства. Это была пора, предстоявшая той, когда обязанности поглощают взрослого и отменяют любые развлечения и прихоти.
А еще я начал заниматься музыкой и брал первые уроки игры на лире. Конюшни (куда я имел доступ благодаря Тигеллину), комната для музицирования, гимнасий, класс для академических занятий – таков был мой ежедневный маршрут, и, признаюсь, успевать везде было не так просто. Сенека называл меня «энергичным бездельником», но меня все очень даже устраивало. Да, я мог получить больше, но ведь мы всегда чего-то недополучаем? Один в мире взрослых. У меня не было соратников или друзей моего возраста. Полная изоляция (кто может быть выше старшего сына императора?). Подростков, с которыми я познакомился в конюшнях и в гимнасии, не стали бы принимать во дворце, и большинство из них даже не знали о моем реальном статусе.
Я согласился на такое существование, потому что решил, будто это для меня ключ к свободе, но, с другой стороны, все эти секреты способствовали отгораживанию от мира.
Был ли я одинок? И да и нет. У меня никогда не было друга-ровесника, так что и тоски по такому другу я не мог испытать, разве что какую-то смутную тянущую боль. С другой стороны, я постоянно был так занят, передо мной стояло столько вызовов, что у меня просто не нашлось бы времени осознать, чем я обделен и чего мне не хватает.
Меня выставляли напоказ во время всяческих политических мероприятий, использовали в моменты напряженности между высокопоставленными советниками, которые боролись за влияние над моей матерью или Клавдием. Вот только моя мать контролировала Клавдия (он всегда зависел от своих жен), так что именно она смогла заручиться поддержкой Нарцисса, Палласа и Бурра. Но никто, как бы этого ни хотел, не мог контролировать мою мать. Нетрудно догадаться, что это просто неосуществимо.
С Нарциссом все было кончено после инцидента с озером Фучино. Клавдий поручил ему осушить бессточное малярийное озеро в шестидесяти милях от Рима. На нем планировали провести грандиозную навмахию[31], после чего должны были открыться дренажные каналы, и озеро бы осушили прямо на глазах императора и собравшейся ради такого зрелища многочисленной публики. Однако во время первой попытки вода отказалась уходить, а в следующий раз убывала так стремительно, что едва не увлекла за собой зрителей, среди которых был и я – меня заставили облачиться в военную одежду и присутствовать на этом мероприятии вместе с Клавдием и матерью. Вода, можно сказать, уничтожила великолепный, расшитый золотом плащ матери, она же воспользовалась этим происшествием, чтобы уничтожить Нарцисса – заявила, что он составлял смету на проект, но деньги использовал неразумно, а работы вел с нарушениями.
Так ли было на самом деле, я не знаю, но Нарцисса отправили в отставку. Матери он не нравился, и она не преминула воспользоваться случаем, чтобы свести к нулю его влияние на Клавдия. Кроме того, она продолжала активно демонстрировать свою близкую к императорской власть: посещала общественные работы, принимала иностранных послов и вмешивалась в финансовые вопросы.
Вольноотпущенник Паллас, ее протеже – а некоторые говорили, что и любовник, – стал набирать силу под ее крылом. Клавдий все кивал, слишком много пил и засыпал прямо за ужином, а мать все жестче контролировала государственные дела. Я же изо всех сил старался уклоняться от общения с ними. Что это было с моей стороны? Трусость? Эгоизм? Наивность? Думаю, всего понемногу.
Двенадцать – магическое число. В году двенадцать месяцев, в небе двенадцать знаков зодиака, двенадцать подвигов Геракла, двенадцать богов-олимпийцев, Законы двенадцати таблиц[32]. И двенадцатый год моей жизни, ведь именно по его окончании я переступил порог в новый мир.
Незадолго до сатурналий мне исполнилось тринадцать. Для матери это было очень значимое событие, она словно заново проживала день, когда я родился, и припоминала все предшествовавшие ему предзнаменования. Я умудрялся слушать ее с внимательным видом, хотя мысли мои витали где-то очень далеко.
– …и церемонию мы по милости императора проведем раньше, – вдруг уловил я конец фразы.
– Какую церемонию?
Мать, расслабленная после одного из бесконечных семейных ужинов, возлежала на кушетке в моей комнате. Задремавшего Клавдия унесли на носилках в его покои. Такое случалось все чаще, причем засыпал он все раньше. Для старого Клавдия это могло быть естественно, но я бы не удивился, если бы узнал, что мать подмешивает ему что-то в вино.
– Церемонию получения тоги мужественности, – сказала мать. – А ты что, об элевсинских мистериях[33] подумал?
Через подобный обряд она бы никогда не прошла – просто потому, что убийцам было запрещено в них участвовать. Но вот Август через них проходил, хотя и убил стольких людей, что их кровью можно было залить все улицы Рима. То есть для кого-то правила могут смягчить или вовсе ими пренебречь?
– Прости, я невнимательно слушал.
Я выпрямился, чтобы как-то взбодриться после скучного ужина, и еще подумал, что было бы неплохо, если бы и меня вынесли из-за стола на носилках.
– Мне удалось убедить Клавдия согласиться, чтобы ты пораньше принял тогу мужественности. А точнее, через три месяца.
– Но мне на два года меньше положенного. Год разницы – это еще не так заметно, но два…
– Ты высокий мальчик и выглядишь старше своих лет, так что все пройдет как надо.
– Но какой смысл в подобной спешке?
Мать встала и плотнее закуталась в паллу – в комнате было холодно, и мраморный пол не делал ее теплее. Я хлопнул в ладоши и приказал вошедшему рабу принести жаровню.
– Очень важно, чтобы тебя признали взрослым как можно раньше Британника, – ответила мать, когда раб покинул комнату. – Ты опередишь его не на три года, а на пять, и у тебя появятся официальные обязанности, к которым его по закону еще долго не допустят.
Официальные обязанности! Какого рода? Наверняка скучные и тягомотные. И ради них придется надевать неудобную одежду и слушать бесконечные разговоры на всякие пустяковые темы.
– Не волнуйся, это только для виду, тебе ничего не придется делать, – заверила мать. – Нынче я исполняю официальные обязанности. В конце концов, я – Августа.
– Титул Августы не дарует должность, – напомнил я. – В Риме ни одна женщина не может занимать политический пост.
Мать откинула назад голову и рассмеялась. У нее была такая красивая лебяжья шея; я услышал, как тихо звякнуло золотое ожерелье.
– Это ты так думаешь, дитя мое.
– Я не дитя. А если ты считаешь, что я еще ребенок, тогда и не пытайся возвысить меня до статуса взрослого.
– Ты будешь весьма полезен в этом статусе, дитя… сын мой.
Мать подошла ближе, протянула ко мне изящные руки, взяла мое лицо в ладони и медленно поцеловала в обе щеки. От ее запястий густо пахло духами с ароматом лотоса, ее губы задерживались на моей коже.
А потом она резко развернулась и вышла из комнаты.
Я сидел на кушетке и тер ладонями щеки, наливавшиеся горячим румянцем. Она именно этого и хотела.
Близилась церемония, все вращалось вокруг меня, а сам я был неподвижен, как ступица колеса. Наступил март, и теперь мне предстояло войти на форум Августа вместе с другими юношами-кандидатами, и все они были старше меня.
День стоял ясный, воздух бодрил, небо ярко синело. Свежий ветер приподнимал вуали женщин, наблюдавших, как их сыновья прощаются с отрочеством и становятся мужчинами. Передо мной и позади меня по ступеням храма поднимались стайки юношей, но я шел один. Как всегда – на виду, но обособлен. Я остро чувствовал, что на меня смотрят сотни глаз – оценивают осанку и каждый мой шаг.
В храме мне предстояла встреча с Марсом, но он меня не страшил, народ Рима был куда более суровым судьей. Я поднял голову и посмотрел на свирепое лицо, потом на знамена и трофеи, но они не пробудили во мне никаких чувств. Мы по одному двигались вперед. Магистрат и его раб снимали с нас юношеские тоги, облачали в белоснежные мужские; затем скатывали наши старые одежды и передавали нам со словами о том, что теперь мы должны оставить детство позади и войти в пору взросления. Мы обретали гражданство взрослого мужчины, а вместе с ним – права, свободы и обязанности. Теперь наш долг – защищать Римское государство, создавать собственную семью, служить Риму, чего бы он от нас ни потребовал, и жить так, чтобы не опозорить память наших великих предков.