Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 15)

Было в нем и то врожденное любопытство и жажда знаний, которые отличают немногих. К тому же, в нем не было хотя бы унции спеси, поскольку всякий день он жил по формуле Сократа "Я знаю, что ничего не знаю". Самым удивительным в нем, при всем своем интеллектуальном любопытстве, врожденном критицизме и открытости миру, или, что более верно – всем возможным мирам, была одновременная вера в Бога. И это не была вера поверхностная и неустойчивая – как у меня, наоборот, его вера покоилась на крепком фундаменте, что не мешало тому, что, веря в Христа и любя его, Алонсо оставался – как говорил сам – «человеком, грешным в границах рассудка».

- Знаешь, Альфредо, - говорил он, когда мы познакомились уже поближе. – Знаешь, что восхищает меня в нашей вере и убеждает, что – как единственная – она истинна и родилась из учения Сына Божьего? Она исключительна. Никакая из религий, а я познакомился с многими из них, не предлагает любви к неприятелям, защиты слабых, они не благословляют бедных, утверждая, что им принадлежит Царствие Небесное. Никакая из них не равняет раба с господином и женщину с мужчиной. Греческие боги, при всем своем величии, похожи на людей подлых, действующих – несмотря на все свое могущество – в соответствии с самыми нижайшими инстинктами, лишенными какой-либо сверхъестественной харизмы. В том числе и Яхве, каким его представляют себе иудеи, это нечеловеческий бог. Он жестокий, мстительный, завистливый… Мусульмане восхваляют Аллаха тысячами различных способов, но падают перед ним ниц. Это не Бог Отец – милосердный, прощающий, любящий, готовый пожертвовать собственным сыном, чтобы тот умер за наши грехи. Никакая религия не дает вольной воли, возможности исправления и победы зла добром. Так как же не любить иисуса Христа?

Покинув Париж, мы направились к Реймсу, знаменитому своим готическим собором, в котором уже несколько веков подряд потомки Гуго Капета принимают священное помазание, корону и скипетр, вместе с удивительнейшей божественной магией, позволяющей им лечить золотуху и подобные хвари их подданных. Оттуда мы отослали назад экипаж мадам де Вандом и, приобретя себе новый, не столь богатый, но удобный, выехали в дальнейшую дорогу. В несколько дней мы проехали епископские столицы Метц и Верден, в Страсбурге переправились через широко разлившийся в это время года Рейн, далее направляясь на Ульм, Регенсбург и Пассау. Пересекая горы межу Австрией и Чехией, мы пережили первую снежную метель, которая после нашего спуска в долины перешла в обильный ливень.

В конце концов, после двух дней путешествия, мы въехали в Прагу, в город – несмотря на то, что располагающийся на дальнем краю Европы, чрезвычайно красивый и богатый. В те времена говорили, что после Парижа, Лондона и Мадрида это четвертая столица Европы, готовая свергнуть с трона имперскую Вену, расположенную уж слишком близко от языческой империи и, в связи с этим, подвергнутую различным малоприятным опасностям, включая осаду, что никак не соответствовало достоинству столицы Священной Империи. К тому же император Альфред не слишком-то любил мрачный Хофбург, а вот на пражских Градчанах чувствовал себя превосходно[5].

Говорят, что по сути своей, Прага – это два города: дело в том, что под видимым городом прячется второй, подземный, убежище для чар и чертей, в котором можно встретить человека из глины, Голема, вылепленного раввином бен Бецалелем, который сорвался с поводка своего создателя, чтобы вести в подземельях жизнь чудовища, питающегося людской кровью. Лично я не слишком-то в это верю, поскольку в соборе святого Вацлава показывают палец и ухо этого великана, которые здесь хранятся с того момента, как Голем разбился на кусочки.

В предвечернем легком тумане город рисовался на фоне неба просто изумительно с невероятным своим количеством башен и колоколен, словно бы их строители множеством стремящихся ввысь конструкций желали подтвердить ежедневное сражение Бога с сатаной.

В соответствии с имеющимися у нас сведениями, алхимик Сетон проживал неподалеку от Императорского Замка на Градчанах, на другом берегу Влтавы, через которую вел красивейший каменный мост Карла IV Люксембургского. Потому-то, оставив наш экипаж и багажи на постоялом дворе неподалеку от собора святого Вацлава, мы направили свои стопы на другой берег реки. Когда мы очутились под замком, нас сразу же поразила импозантная глыба собора святого Вита, в котором, наряду со смертными останками имперских монархов, хранили язык святого Яна Непомуцена, которого в 1393 году убили по приказу короля Вацлава IV и бросили во Влтаву, перед тем подвергнув самым жесточайшим пыткам. Предание гласит, что священник умер за отказ раскрытия тайны исповеди. Тело святого мученика до настоящего времени можно видеть нисколечко не изменившимся, равно как и язык, который, как считает пражский люд, оживает в драматических для чешского народа моментах. Так было перед казнью Яна Гуса, еще перед поражением под Могачем, в котором пал Людовик Ягеллончик, а недавно этот же язык, якобы, произнес таинственное слово "белая гора", смысла которого до нынешнего времени никто понять не в силах[6].

Поиски дома Александра Сетона не представили особых сложностей, но вот попасть туда оказалось невозможным. Ставни были закрыты наглухо, а стук в двери, над которыми висел черный флаг, извещающий, что этот дом посетила смерть, не дал никаких результатов. Мы стояли колотили в двери минут с пять, как вдруг из узкой и крутой улочки появился пожилой иудей в высокой меховой шапке, как оказалось впоследствии, знаменитый золотых дел мастер и сосед нашего алхимика. приняв Алонсо за своего сефардского[7] соплеменника, он начал говорить с ним по-испански, поскольку язык своих отцов и дедов, изгнанных католическими королями из Кастилии и Арагона, он знал.

- Напрасно стучите, господа, там никого нет.

- А мастер Александр? Мы прибыли к нему из самого Парижа.

- Это уже с месяц будет, как ученый шотландец отдал Богу душу.

Мы с Алонсо обменялись понимающими взглядами. Неужто смерть случилась перед убийством Ибаньеса и покушением на il dottore?

- Но что же с ним случилось? – допытывался испанец.

- А кто же может это знать? – иудей неожиданно заговорил шепотом. – Болезнь пришла неожиданно и скосила его словно опытный косарь. Говорили о завороте кишок, но многие подозревали яд. На пару дней арестовали даже пана Сендзивоя, но оказалось, что на смерти он ничего не выгадывал. Сетон имел исключительно долги, а если и знал алхимические тайны, то кроме остатков тинктуры Сендзивою не оставил ничего. Самое большее – жену...

- Жену?

- Даже недели с похорон Сетона не минуло, а поляк взял пригожую вдовушку себе в жены. Вдвоем они уехали в Краков.

- А его ученик? – вмешался я на своем не самом лучшем испанском. – У Сетона, вроде как, имелся ученик.

Иудей погладил свою бороду.

- Ну да, был такой. Считай, подросток то был, хотя и умный… В день смерти алхимика он как под землю провалился, хотя искали его и императорские, и другие…

- Какие еще другие?

После этого золотых дел мастер совершенно утратил желание беседовать.

- Поздно уже! – сказал он. – Вам следует поискать ночлег, лучше всего на другом берегу, оно и дешевле, и безопаснее. Ночь холодная будет.

Сказав это, он развернулся на месте и исчез.

Мы послушали его совета и стали возвращаться к Карлову мосту.

А как только там очутились, выяснилось, что нас сопровождают. Трое бандитов в темных плащах вышло на мост сразу же за нами, четверо уже ожидало на средине моста. Шансы максимально неравные. Я хотел уже доставать шпагу, как грохнул выстрел, и я услышал голос Гога:

- В воду!

Я, не раздумывая, перескочил ограду.

Пуля свистнула у самого моего уха, но промазала. Я же летел вниз, охваченный страхом, не врежусь ли в каменные выступы переправы или в речные камни, о которые сейчас переломаю все кости.

Я ударился о воду, и холодная словно лед кипень замкнулась надо мной. После осенних дождей Влтава широко разлилась, ни в малейшей степени не ослабляя течения, которое подхватило нас и закрутило: раз, другой… Убийцы, не спеша купаться, пуляли в нас сверху, но по причине темноты и скорости течения позорно мазали. А с другой стороны: а как долго могли бы мы выжить в ледяной воде?

К счастью, поскольку мы трое были опытными пловцами, вместо того, чтобы сражаться с течением, что заранее было бы обречено на проигрыш, то позволили, чтобы вода какое-то время несла нас, направляясь к плотно застроенному берегу. Внезапно мы увидели приоткрытое окошко на самом уровне воды и руку, призывно машущую изнутри, в которой светила свеча. Имея на выбор смерть от холода и риск возможной ловушки, мы выбрали вторую возможность.

Еще мгновение, и мы очутились в небольшом подвальчике, в который затянул нас худощавый и бледнокожий молодой человек с шапкой огненно-рыжих волос.

- Меня зовут Дэвид Леннокс, - представился юноша. Я ученик и наследник достойного сэра Александра. – Говоря это, он подал нам целую охапку одежды. – Возьмите эти плащи и закутайтесь в них, а не то промерзнете до костей.

Когда, не скрывая изумления, мы выполнили его приказание, молодой человек вытащил приличных размеров баклагу с питьевым медом, предлагая нам разогреться. Мы не отказались.