Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 10)

Кто-то говорил, что еще прошлой осенью появилась она в оттоманских Мультанах, кто-то иной – будто бы на Сардинии, а capitano утверждал, что по причине морового воздуха карантином охвачены Оран, Алжир, а так же испанские Сеуту и Мелиллу…

- А вот говорят, что поначалу вроде как крысы подыхать начинают, - вмешался священник родом из Швабии, носящий мало поэтическое имя Хорст.

- Вот это правда. Так было в ужасном 1346 году, - согласился il dottore, и со свойственной себе эрудицией напомнил о грандиозной заразе, что разгулялась в начальные годы пелопонесской войны, забирая с собой такого славного мужа как Перикл, а еще о той, что опустошила Византию эпохи Юстиниана… А потом сменил тему и начал рассказывать про зверька величиной с крысу, которого видел он в Индиях, способного сражаться, и даже побеждать, с пускай самой крупной змеей.

Вот тут уже начала протестовать Кларетта, заявив, что вечером не желает слышать ни о крысах, ни о змеях, поскольку потом боится спать в постели одна.

Похоже, тема беседы так бы и ушла в забытье, если бы не эконом Баччио, который на утро следующего дня нашел в подвале дохлую крысу; до полудня были обнаружены еще две, к вечеру – еще семь.

На рассвете il dottore разбудил меня, прося водички. В первый момент я его не узнал. Лицо у него было багровым, опухшим, то тут, то там на его теле были видны волдыри величиной с грецкий орех…

- Не прикасайся ко мне! – предупредил он.

Я побежал к синьору Гиацинтусу, в наибольшей тайне сообщив ему, что творится. Тот ужасно побледнел и начал кричать, чтобы я из своей комнаты больше не выходил, а к нему вообще не приближался. Крики его были настолько страшными, что разбудили всех домашних и гостей, которые, в нижнем белье, стали собираться во внутреннем дворе.

Напрасно я успокаивал их, говоря, что да, il dottore заболел, но при его медицинском опыте он наверняка сам себя излечит. Меня слушали с нарастающей обеспокоенностью, как вдруг двери спальни раскрылись, и мой болезненно стонущий Учитель вышел на галерею, залитую лучами утреннего солнца, так что все увидели его поражающие страдания.

Он пытался что-то сказать, но из уст начала вытекать кровавая пена, капая на пол.

- Священника! – прохрипел он.

Но преподобный Хорст не имел в себе боевого духа миссионеров. Поскольку, широко разложив руки, он лишь выкрикнул:

- Люди, спасайтесь, ибо гнев Божий повис над нами!

Начавшуюся панику можно сравнить разве что только с обрушением моста Риальто, о котором я уже писал; с той лишь разницей, что если бы у рисовальщика рука скоростью могла сравниться с молнией, даже он не мог бы ничего нарисовать. Не успел бы кто-нибудь трижды прочесть "Отче наш", а во дворе не осталось уже никого кроме нас, одного полуслепого пса и пары кур, которые, в неблагодарности своей, вместо того, чтобы послужить в качестве дорожной пищи, сбежали в грядки.

Синьор Петаччи оставил даже золотой слиток, который был спрятан под кроватью рядом с ночным горшком, а Гиацинтус – целую коллекцию столового серебра и золотых перстней, которые il dottore запретил забирать, ибо, как он сам говорил, "воровство здорового жира не дает". Губка и теплая вода быстро смыли с его лица искусный грим.

- Найди ребенка, - приказал мой наставник. – Похоже, никто и не подумал забрать его.

Дитя я обнаружил в самом глубоком подвале, превращенном во вполне себе уютную комнату, с коврами на каменном полу и с тканями на стенах. Там же были подсвечники, большие, словно в theatrum, и круглое ложе, наверняка служащее самым развратным развлечениям. Сильвио спал в ногах кровати, свернувшись в клубок, словно личинка, со связанными ручками и ножками, в белой рубашонке.

Если бы мне нужно было рисовать малолетнего херувима, то не нужно было разыскивать лучшей модели. Личико у него было округлым, сразу было видно, что ребенка хорошо кормили, следы слез совершенно невидимы. Только лишь когда я начал его одевать, то увидал, что тело его носит следы ужаснейших истязаний, кожу прижигали, неоднократно избивали плеткой, с особыми повреждениями отверстия, ведущего вглубь тельца.

Настолько страшный охватил меня гнев, что если бы попал мне в руки синьор Гиацинтус, я бы приказал разорвать его лошадьми, посадил на кол, обильно притом присаливая и заливая ему в глотку кислоту, а на помощь позвал бы всех дьяволов земли и преисподней.

Ребенок крепко спал. Он не проснулся даже после того, когда его вынесли из подвала на дневной свет.

Il dottore уже был готов выступить в дорогу: более здоровый чем когда-либо еще, со светлым лицом, крепкими ногами и издевательской усмешкой, приводящей на ум ученика, хитро обманувшего своего наставника.

Мы вступили на тропу, поднимающуюся круто в гору. И в первый момент мне показалось, что у Учителя что-то случилось с головой, но тот указал на седловину перевала между горами и сказал:

- Там нас станут ожидать.

Я понял, что он говорит про Гога и Магога – своих исключительных слугах.

Будучи юношей, я много времени провел в Монтана Роса, карабкаясь по окрестным горам и, среди многочисленных скал, доказывая, что в горах я не новичок. Но избранная нами тропа, тем более, что на спине я нес херувимчика, по своему масштабу превышала все то, что испытал я до сих пор. Не успели мы пройти мимо домика пастухов, сложенного из белого сланца, я уже здорово запыхался, когда же мы поднялись на открытый склон над виноградниками, пот с меня лил так, словно бы я только что вышел из бани.

- Не справлюсь я, Учитель! – простонал я.

Il dottore лишь сощурил глаза и, прикрыв их ладонью от солнца, поглядел в оставшуюся за нашими спинами долину.

- Вижу на дороге какую-то пыль, быть может до них дошло, что это я их вокруг пальца обвел, и решили вернуться.

Наверняка он лгал. Но тут в меня вселилась такая энергия, что следующую четверть часа тащил свой груз без слова. По счастью, своей зеленой прохладой нас охватил лес, а тропа сделалась едва заметной, что я даже начал сомневаться в том, что это людская тропа, а не следы дикого зверья, спешащего к водопою.

- Учитель, вы уверены, что мы идем верно? – спросил я с тревогой.

- Естественно, - ответил тот. – С беспамятных времен паломники с юго-запада направляются по ней к аббатству Санкт Галлен.

Тем временем, справа от нас открылось поблескивающее озеро, слева же начал доноситься странный и мерный грохот, как оказалось – шум воды, спадающей по обрывистому каскаду. Я положил Сильвио на траву, сам же вскочил под эту ледяную струю, гася жажду и несколько остывая

Il dottore, прекрасно приготовившийся к этой экспедиции, достал из переметной сумки кольцо сухой колбасы и несколько сваренных вкрутую яиц. Какое-то время мы молча подкреплялись.

- Вы уверены, что за нами будут гнаться?

- Не сразу. Сейчас огромный страх глушит в них всякую рациональную мысль, но через дней, к сожалению, они начнут думать. Только к тому времени мы уже будем далеко. – И прибавил еще одну фразу, которая – как и большинство его максим – навсегда осталась в моей памяти: - Помни, сынок: в любой ситуации сохранить холодную голову будет лучше, чем поддаться эмоциям и стадному инстинкту.

Множество раз в моей последующей жизни эта максима спасала мне жизнь…

И в этот момент Сильвио, похоже, чувствительный к цветочной пыльце, чихнул и проснулся.

Поскольку il dottore не обучал его, почувствовав отсутствие уз, он незамедлительно схватился на ноги и рванул бы, словно кролик, в заросли, только Учитель, словно пес, способный ударом клыков раздавить муху, ухватил его за щиколотку и удержал на месте.

- Только не бейте! – крикнул малец.

- Никто не собирается тебя бить, - необычайно мягким голосом произнес il dottore, только его уродливое лицо не пробудило доверие у маленького херувима.

- А что ты мне станешь делать?

- Ничего, - прозвучал ответ. – Как только появится возможность, отошлю тебя родителям.

Мне уже казалось, что сейчас дитя с благодарностью припадет ему к ногам и обнимет за колени, но его лицо сделалось мрачным.

- Мне бы этого не хотелось.

Эти слова меня удивили, и я начал задумываться, не была ли роль порочной игрушки для мальчонке милее жизни в родном доме, но времени на раздумья у меня не было, поскольку пацан, привлеченный запахами еды, спросил:

- Я не могу ли поесть и я?

- Бери и ешь, - ответил на это Учитель.

Похоже, он был страшно голоден, потому что умял целое кольцо колбасы, и уже потянулся за вином, но я ему приказал удовлетвориться водой.

- На выпивку у тебя еще придет время.

Глядя на него, я замечал странное соединение детства (Сильвио могло быть лет десять-одиннадцать) и взрослости, которую чрезвычайно быстро обретают городские перекупщики или ученики у воров, которые познают различные вкусы жизни не столько преждевременно, сколько упрощенно.

- А с ними что? – В какой-то момент малец перестал есть и указал на долину. – Гнаться за нами не станут?

- Не думаю, - ответил я на это. – Им кажется, будто бы нас поразила зараза.

- Но не поразила?

- Ты же сам видишь.

Дальнейшая дорога, с Сильвио, идущим рядом со мной, пошла у нас намного веселее, за озером тропа повела прямо к облакам, среди круч, мимо ледникового озера, но к вечеру мы достигли перевала и наконец-то начали спускаться в долину.

На ночлег забрались в вонючий, зато уютный пастушеский шалаш, называемый "кабана". Ну а на рассвете совсем спустились в долину, где нас ожидала подвода – удобный экипаж, а в ней Гог и Магог. Слава Всевышнему! Теперь мы могли направиться к людным германским городам, где нас никто ни о чем не расспрашивал, с чем это и по какому делу мы сюда прибыли.