Марчин Вольский – Волк в овчарне (страница 12)

Я заметил, что в отношении женщин, которые мне не важны, какого-либо стыда я не испытываю, наоборот, могу болтать, как нанятый, сыпать комплиментами, а когда дойдет до большей близости, за дело берусь без особой суеты. Марго позволила трижды провести себя домой, прежде чем впустить меня в альков, в котором девушка спала. Там у нее имелась приличная даже и чистенькая постелька, а в те времена это было делом не таким уже и частым, зато, что выявилось только после снятия одежек, ее пользовательница, как для моих требований, оказалась излишне толстой.

Однако же, "дареному коню не заглядывают в зубы, а волу – в зад".

Обстоятельства способствовали моим намерениям. От девушки я узнал, что какие-то дела вызвали месье Вандом в его имения. Трудно найти более способствующее стечение обстоятельств. На очередную встречу с пухленькой помощницей кухарки я отправился с запасом некоего травяного отвара, изготовленного по рецепту il dottore. Подлитый в вино он вызывал глубокий, но здоровый сон.

Как только девица уснула, через кухню я отправился к жилым комнатам; дом был большой, мрачный, но в маленьком салоне был виден мерцающий огонек. Кто-то поставил подсвечник и на камине. Но, сунув голову в приоткрытую дверь, я сориентировался в том, что нигде никого нет. Сгоревшая до конца свеча и отложенная книжка указывали на то, что кто-то читал допоздна, после чего, усталый, отправился на покой.

Неожиданно я почувствовал болезненный укол и понял, что к шее мне приставили стилет.

- Вор? – спросила мадам де Вандом; в ее голосе я не услышал ни страха, ни злости.

- А госпожа поверит мне, если скажу, что нет? – ответил я.

Нажим клинка ослабел настолько, чтобы я мог повернуть голову. Агнесса в шелковом неглиже, на который она набросила лишь домашний халат, все так же держала кинжал в руке, но глаза ее выражали не страх, а исключительно любопытство.

- Ах, так это вы, - произнесла она тем тоном, которым обычно приветствуют прекрасно знакомых в течение многих лет людей. Она отложила оружие и указала место на шезлонге у камина. - Присядьте, месье. – Не раздумывая, она налила мне вина, не забывая и о себе. – Мне было любопытно, когда же месье меня наконец-то найдет?

- Не может быть! Вы знали, что я вас разыскиваю?

- Париж не столь уже большой город, как кажется провинциалам. Вы же проявили крайнюю неосторожность, расспрашивая обо мне и раздавая направо и налево портреты герцога де Вандом. Признаюсь, весьма удачные, если говорить о красоте и характере.

Агнесса засмеялась и бросила на стол один из моих рисунков с мужем-павианом. Я же, признаюсь, глядел только лишь на нее и – могу поклясться – в отсветах пламени из камина, то ярче, то тусклее, хозяйка казалась мне неземным привидением. Опять же, раскрытый халат и пенюар раскрывали больше, чем заслоняли, вызывая у меня самое настоящее головокружение.

- Я всего лишь… позволил себе… - начал заикаться я, совершенно застыженный.

- Можете не оправдываться, ведь ситуация совершенно ясная. Месье вел собственное следствие, я – собственное. Поэтому я знаю, что имею дело с юным ассистентом знаменитого il dottore, с талантливым художником, которого зовут Альфредо.

- Это правда.

- Хорошо, давайте продвинемся дальше и установим, что влечет нас друг к другу? Хотя, мне кажется, что здесь нечего особо устанавливать, ибо мы знали уже все, встречаясь на ступенях собора. Вам нужна любовница, а мне – любовник. Сложно искать более прозрачную ситуацию. К тому же, по словам моей Маргошки, ваше умение равняется вашему же остроумию.

* * *

Квартира il dottore находилась в то время на Острове Святого Людовика, в течение всех средних веков служащего выпасу скота, теперь же плотно застроенном, и размещалась в узком каменном доме, стиснутым словно лепешка между двумя более новыми домами. Небо только начало розоветь, когда я возвращался – опьяненный любовью, все еще чувствуя ее вкус и ее запах. Я бы охотно остался и дольше, но Агнесса посчитала, чтобы я ушел перед рассветом. Я понимал ее соображения, а кроме того не собирался ожидать, чтобы увидеть, что случится, когда Марго проснется и сориентируется, в какие это игрушки я играл всю ночь с ее госпожой.

Уже сам факт, что двери в дом я застал незапертыми, возбудил мое беспокойство. Но как только сделал шаг дальше, истинный ужас поднял мои волосы дыбом. До меня дошло, что нас посетила смерть, то есть, поначалу я почувствовал ее вонь – смесь запахов крови, мочи и фекалий, смешанных с душком оружейного пороха. Я зажег факел у подворотни, и моим глазам показалась куча трупов, валяющихся на лестнице. Шесть или семь мужчин, одетых довольно паршиво, образовывали истинный курган смерти. Умерли они недавно, так как тела еще недостаточно остыли. Разбрасывая их, я добрался до лежащего на самом низу Магога. Великан ужасно исколотый многочисленными клинками, еще жил, лишенный же бремени трупов, он глубоко вздохнул и – узнав меня – воскликнул:

- Спасай хозяина!

Я побежал по лестнице в комнату il dottore. Там я застал Гога, вооруженного, словно для новой столетней войны. Мой наставник, ужасно бледный, полулежал на застеленной шкурами лавке, а окровавленный бинт, окутывающий его плечо, показывал, что клинок нападавшего настиг и его.

- По крыше пробрался, - произнес он, увидав меня, слабым, но уверенным голосом, указывая на валявшееся в углу скрюченное тело. – Нападение в прихожей должно было лишь отвернуть наше внимание. Меня он атаковал, когда Гог побежал поддержать Магога. По счастью, я не забыл умения метать ножи, только он и так успел поцарапать мне плечо…

- И слава богу, что не серьезней, - сказал я, направляясь к трупу. Убийце, худому и жилистому как старый петух, должно быть лет сорок, по виду он был похож на мавра или турка, загорелого под солнцем юга. Правда, о его красоте сложно было чего-то сказать, поскольку никто с выпученными глазами, оскаленными зубами и ножом, торчащим из шеи, аппетитно не выглядит.

Il dottore спокойно переждал, когда я закончу осмотр, после чего добавил, что совершенно неважно, где его царапнули, поскольку он более чем уверен, что клинок убийцы был отравлен.

Ноги подломились подо мной, но il dottore, уже более нечленораздельно, начал меня убеждать, что, если только не был применен яд из Южной Америки, то сам он должен выжить, поскольку, по образцу Митридата Понтийского, вот уже много лет он привык принимать мелкие дозы различных ядов с целью сделать организм нечувствительным к отравлению.

- К тому же я позволил крови стечь из раны, а Гог завязал мне повязку на плече, чтобы она остановила заражение остальной части тела. Ergo: будем рассчитывать на то, что все будет хорошо, - закончил он. И это были последние членораздельные слова, которые я услышал от него той ночью и на следующий день.

Последующие 48 часов с ним творились ужасные вещи: мой наставник то трясся от холода, и не важно, сколько теплых перин мы на него набрасывали, то снова от него пыхало жаром, будто от кузнечного очага, мы же с Гогом пытались охлаждать его компрессами; по внезапно он начинал так истекать потом, что его гардероб можно было выжимать, словно одежду утопленника.

Осознавал ли он происходящее с ним? Сомневаюсь. Большую часть времени он спал или бредил в беспамятстве, высказывая слова на непонятных языках, смысла которых я ни за какие коврижки не мог понять.

А вдобавок, все это время дом заполняли толпы народу – городская стража, королевские гвардейцы, и лично месье Сюлли со свитой – решенные любой ценой выяснить, кто и по какой причине намеревался убить выдающегося ученого. Простолюдинов, которых порубили Гог с Магогом, идентифицировали как самых обычных бандитов из парижского дна, за блеск серебряной монеты готовых пойти на любую мерзость. Хуже было с владельцем стилета из толедской стали. Наверняка он был иностранцем, испанцем или итальянцем. Было выяснено, что тремя днями ранее он остановился на постоялом дворе "Под Золотым Петухом", а потом шастал по окрестным кабакам, нанимая людей для грязной работы. По-французски он разговаривал с иностранным акцентом, никому не представлялся, а обыски его скромного имущества, оставленного в комнате, не принесло ответа, кто он был такой, и кто его наслал.

Допросили и меня, спросив, нет ли у меня врагов – в голове мелькнуло гадкое лицо месье де Вандом, а еще семейка Петаччи (тирания в Розеттине к этому времени уже пала), но версия, будто бы покушение на Учителя было некоей формой мести за мои прегрешения, показалась мне настолько неправдоподобной, что я тут же ответил отрицательно.

На третий день горячка спала, и il dottore вернулся в мир живых. Правда, у него осталось легкий паралич левой половины тела и искривление рта, но разум вновь был отточенный как бритва, а речь понятная.

- Для начала, Альфредо, я должен просить у тебя прощения, - сказал он, когда я присел у его ложа. – Я обманывал тебя. – По выражению моего лица он должен был понять, что я понятия не имею, о чем он говорит, потому попытался улыбнуться, но изо рта лишь вылетела струйка слюны. – Я обманывал тебя с самого начала, создавая настрой погони, я настраивал тебя, говоря про объявления о розыске из Розеттины. Это я спровоцировал дело с синьором Петаччи и его мнимой сестрой…